Словарь Ламприера - Норфолк Лоуренс - Страница 143

Ламприер продолжал стоять на месте. Вскоре он обнаружил, что в разворачивающемся перед ним действе есть какой-то неуловимый порядок. Сперва Ламприер решил, что это разгар неудачного маскарада. Наверное, это был костюмированный бал, начавшийся со светских бесед и благопристойных развлечений, но потом условности сдались на милость бутылки-победительницы, остроумные насмешки превратились в площадную ругань, веселье уступило место разнузданности. Все присутствующие были в домино, черных и белых, и в грубых деревянных масках с отверстиями для рта и глаз. В оркестровой яме разразилась настоящая драка между черными и белыми домино; пьяные маски не на шутку колотили и пинали друг друга. Потом Ламприер увидел, как черные домино попятились, а белые стали решительно теснить их, лупя отступающих бутафорскими мечами (должно быть, деревянными); у дальней стены зала, глядя на битву, стоял человек в черном со скрещенными руками. Это был настоящий великан. Ламприер снова стал озираться в поисках Джульетты, но ее не было ни в зале, ни в оркестровой яме, ни на сцене, где столпились белые домино (кое-кто из них, казалось, не обращал внимания на продолжавшуюся драку). Ламприер невольно отступал к сцене, пока белые домино теснили черных. Кажется, у них наступило перемирие. Черные домино, что-то выкрикивая, выстроились в линию перед первым рядом кресел. Белые точно так же построились на краю сцены. У них тоже был свой великан, правда, не такой огромный, как у черных. По-видимому, это был предводитель белых домино. И вдруг те, что стояли возле Ламприера, вытащили его, несмотря на сопротивление, на сцену и подвели к великану, который вручил ему деревянный меч и покровительственно похлопал его по спине. Белые под приветственные возгласы подхватили его под руки и бросили в оркестровую яму. Ламприер мучился, сознавая, что его безобразное розовое пальто оказалось у всех на виду. Но белые домино продолжали выкрикивать что-то ободряющее, и перед ним уже стоял противник в черном домино, сжимавший в руках меч, с виду точь-в-точь такой же, какой дали Ламприеру, за исключением того, что когда противник ударил мечом по скамейке, стоявшей между ним и Ламприером, та разлетелась пополам, а стальное лезвие ушло в пол на шесть дюймов. В отличие от другой бутафории, этот меч был настоящим, а у противника, как только что заметил Ламприер, была маска с рогами, и рот его открылся, чтобы прореветь вызов рогоносца: «Парис!»

Ламприер выпрямился. Какое-то мгновение он сжимал в руке деревянный меч; потом в его мозгу пронеслось: «Надо быть безумцем, чтобы поверить в это!» Менелай наступал. Ламприер бросил свое бесполезное оружие, чтобы вернуться обратно на сцену, где белый великан осыпал его оскорблениями и обзывал трусом и соблазнителем. Но Ламприер не обратил внимания на упреки. Он стал срывать маски со своих товарищей-троянцев. Перед ним появлялись лица, нарумяненные помадой, измазанные красками, рябые, пятнистые, с беззубыми ртами и мутными от пьянства глазами. Ламприер подумал о мече, расколовшем деревянную скамейку, и спросил про себя: «Где же была Афродита со своим туманным облаком? Почему она не поспешила перенести меня в безопасное укрытие?» Но ответ на этот вопрос остался в прошлом, в часе времени назад и в миле погони по темным улицам. На его узкой кровати она раз и навсегда доказала ему, что, как и он сам, она состояла из плоти и крови, была таким же земным человеком, как и он, — если, конечно, это все не показалось ему. Он закричал: «Джульетта!» Но крик утонул в общем шуме, и никто не обернулся на зов.

Троянцы в белых домино у него за спиной снова принялись теснить черных греков, и те отступили за баррикады кресел, швыряя в противников пустыми бутылками, деревянными копьями и спинками сидений. Вот предводитель троянцев, Гектор, пробивается вперед, швырнув одного грека о стену, другого — через плечо, третьего — в гущу его товарищей в черных домино. Черный великан, задумчивый Ахилл, стоит неподвижно. Гектора окружают и оттесняют обратно к сцене, но тут ему-удается схватить за горло главного из нападающих и бросить его на пол, где тот и остается лежать. Черный Ахилл наконец сдвигается с места. Прорвавшись сквозь ряды воинов в белых одеждах, он добирается до Гектора, бегающего взад-вперед по сцене. Трапеция с олимпийцами раскачивается у него над головой, боги шепчут ему: стой и сражайся. Гектор принимает совет — и напрасно. Ахилл хватает его и сбивает с ног одним мощным ударом. Слева в зале появляются две бутафорские лошади и колесница с треснувшим колесом, выкрашенная золотой краской; не доехав до сцены, колесница разваливается, и Ахилл собственноручно ташит Гектора вокруг зала. (Убитые горем троянцы издают вопли, Гекуба обнажает грудь.) Ахилл устает, останавливается и начинает откупоривать бутылку, а в это время на сцене Парис видит свою Елену, пробегающую за кулисами, и кричит: «Джульетта!» Она оборачивается, шепчет: «Уходи отсюда!» — и он устремляется за нею.

Погоня возобновилась. За сценой уже вовсю трудились над починкой сломанной колесницы. Из бутафорских лошадей вышли актеры, раскрасневшиеся и вспотевшие, и стали освежаться холодным пивом. Со стульев свисали театральные костюмы, яркий ситец и марля, лежали маски животных и деревянное оружие. Ламприер поднял голову и увидел, что потолок уходит к самой крыше театра. С потолка свисали веревки и канаты, веревочные лестницы тянулись к ненадежным платформам, качающимся в сотне футов над сценой. Откуда-то сверху свисали старые декорации: триумфальная арка, гора, несколько деревьев и какие-то трубы неправильных форм, раскрашенные в голубой и белый цвета, трубы кончались ручками, вероятно, их можно было вращать (Ламприер вдруг догадался, что они должны были изображать бушующее море).

Джульетта была уже высоко вверху: смутное светлое пятнышко в полумраке. Ламприер увидел, как она открыла люк, ведущий на крышу. Показался квадратик ночного неба, на его фоне — силуэт Джульетты, а потом люк закрылся. Ламприер полез по веревочной лестнице следом. На середине пути он остановился и взглянул вниз. Земля была гораздо дальше, чем он думал; чересчур далеко. Ламприер продолжал подниматься, медленно взобрался на самую высокую платформу, качавшуюся на канатах, и оказался у крышки люка. Он откинул ее, протиснулся в отверстие и упал на спину, задыхаясь. Небо, звезды, ночь. Ламприер лежал на крыше оперного театра.

Дул теплый ветер. Плоская крыша простиралась вперед футов на сорок. Когда-то она была покрыта свинцом, но от долгого воздействия дождя и воздуха сияла теперь в лунном свете странной белизной. Ламприер стоял лицом к фронтону в задней части крыши. Он заметил, что плоская поверхность перед ним усыпана какими-то странными холмами или непонятными существами. Их было штук двадцать—тридцать. Черепахи! А над самым фронтоном склонялась над низким парапетом еще одна, одинокая черепаха, привставшая на задних лапах. Черепахи были большие, не меньше чем в две трети человеческого роста. Казалось, кроме Ламприера и странных изваяний, на крыше никого нет. Он снова позвал: «Джульетта!» Сначала никто не отвечал, но вот Ламприер увидел, что с противоположной стороны крыши поднялась чья-то фигура и зашагала ему навстречу.

— Добрый вечер, Ламприер! Ты пришел за тем, что принадлежит мне, — произнес виконт. Его сапоги грохотали по свинцовой крыше. Ламприер отпрянул в сторону.

— Она не ваша! — крикнул он в ответ. — Она сказала мне… Вы ей не отец!

Виконт подошел ближе.

— Верно, Ламприер… Ах, как это верно… — Он коротко рассмеялся. — Дело не в ней. Меня занимает нечто более важное, и это тяжелее понять.

Виконт остановился и оказался лицом к лицу с Ламприером. Их разделяло несколько ярдов. В лунном свете лицо Кастерлея казалось уродливым. Ламприер искал Джульетту, ему была нужна только она. В чем же еще было дело?

— Твоя доля, Ламприер! Девятая доля имущества Компании! — проревел ему в лицо Кастерлей. — То, что искал твой отец!

— Мой отец! — выдохнул Ламприер. Ламприер вспомнил, какое было выражение лица у Джульетты, когда он упомянул собак, — удивление, ужас…