Самозванцы. Дилогия (СИ) - Шидловский Дмитрий - Страница 112

Подпоручик побагровел от злости. Однако вперед выдвинулся гражданский господин с портфелем и елейным голоском произнес:

– Если я не ошибаюсь, полковник Крапивин. Очень приятно. Я уполномоченный комиссар Государственной Думы Тетерин. Вам предписано явиться в распоряжение товарища председателя комитета Государственной Думы по вопросам юстиции гражданина Чигирева.

«Ах вот оно что, – зло подумал Крапивин. – Сергей Станиславович меня под контроль решил взять. Понимает, что я могу быть опасен для его планов. Ну уж нет, господин либерал, голыми руками вы меня не возьмете!»

ГЛАВА 17Июль

Собственный садик, тот, что располагался между Эрмитажем и Адмиралтейством, всегда был закрыт для широкой публики. До революции он считался частью дворцового комплекса и охранялся лейб‑гвардией. Сразу после прихода к власти Временного правительства садик стал открыт для всех желающих. Теперь среди солдат Петроградского гарнизона и городских пролетариев появилась мода сидеть на бордюрах дорожек и лущить семечки под аккомпанемент зашедшего на общие посиделки гармониста. Очевидно, простым людям было приятно вести тот же образ жизни, к которому они привыкли в своих деревнях и рабочих слободках, прямо под окнами недоступного им прежде царского дворца. В принципе, ничего плохого в этом не было. Но что чрезвычайно раздражало Чигирева, так это толстый слой шелухи, который неизменно покрывал все дорожки садика.

«Ну что за дурная привычка все корежить, ломать и уродовать? – раздраженно думал Чигирев, шагая ярким июльским днем к Зимнему дворцу. – Свобода, равенство, братство – замечательно. Теперь у них много прав. Но почему обязательно надо писать на памятниках почившим монархам всякую похабщину? Зачем задирать на улицах интеллигенцию и избивать офицеров? Зачем идти в Летний сад и демонстративно материться там, доводя до обмороков барышень? Почему исторический центр Петербурга, такой блистательный, строгий, стильный, обязательно должен быть заплеван, покрыт шелухой от семечек и обрывками прокламаций? Почему свобода воспринимается именно как право испортить и изуродовать нечто прекрасное? Ведь они понимают, что занимаются вандализмом, они делают это осознанно. Какая‑то безумная попытка низвести все до своего примитивного уровня. Мы‑то думали, что даем им свободу подняться, а они, оказывается, хотели опустить нас.

Конечно, это психология раба. Ему ненавистно всё, что связанно с рабовладельцами, – и хорошее, и дурное. Должны пройти годы, прежде чем они станут по‑настоящему свободными. Поймут, чем отличаются права от безответственности. Поймут, что в демократическом обществе свобода одного всегда заканчивается там, где начинается свобода другого. Но почему все это время мы вынуждены терпеть всеобщее хамство? Сколько нам ждать, пока они наиграются в свободу как в право оскорблять тех, кто выше их по интеллекту и социальному положению? Конечно, можно вернуть жандармерию, ввести драконовские законы за нарушение общественного порядка. В европейской стране так и сделали бы. Но здесь вековая традиция палочной дисциплины. Ни один здешний жандарм и слышать не захочет о правах задержанных или о соблюдении законности. Рабский дух тем и отличается от свободного, что уважение к правам личности ему чуждо, невзирая на сословие. А приобретается внутренняя свобода десятилетиями, веками. То, что мы формально освободили народ, не значит ничего. Дай волю нашим держимордам – сразу польется кровь, вмиг от демократии не останется и тени. Освободи низы – и взыграют самые темные инстинкты толпы. Мигом страна погрязнет во всеобщем хамстве и бескультурье. И опять польется кровь, потому что каждый будет рвать кусок у соседа, а бывший раб примется мстить бывшему рабовладельцу.

Вот он, секрет грядущей Гражданской войны. Это не борьба старого с новым, это борьба двух обликов старого мира. Новое оказалось слишком слабым и было в зародыше уничтожено с двух сторон. История демократии в России закончится в январе восемнадцатого разгоном Учредительного собрания. В грядущей кровавой схватке сойдутся рабовладельцы и рабы. Притом рабы, вышедшие из клеток, но оставшиеся рабами в душе. Оттого‑то столько крови и жестокости с обеих сторон. Оттого и поражение белых. Рабов попросту больше. Да и человеку свойственно симпатизировать угнетенному, а не угнетателю. И оттого же грядущая тирания. Даже умывшись кровью, эта страна так и останется страной рабов.

Выходит, я все сделал правильно, вся моя политика выстроена верно. Чтобы демократия могла выжить, надо ослабить и красных и белых. Это единственный шанс. И то, что я решил сделать сегодня, – полностью оправдано».

Чигирев взбежал на ступеньки крыльца Зимнего дворца и предъявил документы дежурному офицеру. Тот, быстро проверив бумаги, распахнул перед ним дверь. Через несколько минут историк предстал перед председателем Временного правительства России.

– Здравствуйте, Сергей Станиславович, – поднялся ему навстречу из‑за тяжелого резного стола Керенский. – Что за спешка? Почему вы хотели видеть меня столь срочно?

– У меня есть достоверные сведения о месте пребывания Ульянова‑Ленина.

– Вот как? – Керенский вновь опустился в кресло и жестом пригласил Чигирева садиться напротив. – И где же он?

– В Финляндии, у самой границы. В нескольких верстах от Сестрорецка река Сестра широко разливается, образуя озеро. Там, на финском берегу, он и скрывается в шалаше вместе с Каменевым. Сведения абсолютно надежные.

– Меня поражает ваша информированность, Сергей Станиславович! Надо признать, большинство ваших оценок и предсказаний оказались абсолютно верными. Судя по всему, у вас большая агентурная сеть.

– Небольшая, зато эффективная.

– Это‑то меня и беспокоит. Менее всего мне бы хотелось, чтобы в новой демократической России возрождались традиции имперской жандармерии. Вы – товарищ министра юстиции. Однако, как мне кажется, вы давно уже играете в моем аппарате совсем иную роль.

– Всякая демократия лишь тогда чего‑то стоит, когда умеет защищаться, Александр Федорович. Кажется, вы сами любите использовать эту формулу в своих речах.

– Да, знаете, неплохой лозунг вы мне подкинули. Чеканно и абсолютно точно. И все же я категорически против возрождения традиций слежки за гражданами России.

– К сожалению, когда дело касается врагов общественного порядка, даже мы бываем вынуждены прибегать к не слишком популярным мерам. Ведь наши противники зачастую действуют скрытно.

– Доля правды в ваших словах есть. По вашему совету мы установили слежку за генералом Корниловым и действительно убедились в существовании крупномасштабного военного заговора. Но вот в отношении большевиков… Конечно, события первого июля[32] наглядно показали, сколь велики амбиции этих господ. Но я все же убежден, что у демократической России врагов слева нет. Вся опасность исходит от монархически настроенного офицерства и чиновничества.

– Я бы не стал этого утверждать. Крайности сходятся. Левоэкстремистские группировки вполне могут сомкнуться с правоэкстремистскими. То, что они впоследствии перережут друг другу глотки, нас мало интересует. Вначале они прикончат нас.

– Ну, это вряд ли, Сергей Станиславович, – добродушно усмехнулся Керенский.

– Надеюсь. Но, в любом случае, большевики и левые эсеры в состоянии применить те же методы, что и генералы‑монархисты. Поэтому я настаиваю на немедленных и жестких мерах против их руководства. Тем более вы как юрист прекрасно понимаете, что поводов для возбуждения против них уголовного дела уже более чем достаточно. Попытка государственного переворота – раз. Финансирование из германского Генштаба – два. Организация саботажа на военных предприятиях во время войны – три. Я собрал вам достаточно документов, чтобы подтвердить все эти обвинения.

– Достаточно, – согласился Керенский. – Что‑то я смотрю, совсем вы не любите левых радикалов. Ладно, я дам распоряжение об аресте Ульянова.

– Я бы просил вас выделить мне воинский отряд для проведения этой операции. Проходить она должна без лишнего шума.