Коммод. Шаг в бездну - Ишков Михаил Никитич - Страница 67

Теперь в присутствии девяноста тысяч зрителей Тертулл особенно остро почувствовал пугающую и жестокую правду, которая таилась под пафосным многословием императора. Случись беда с Луцием, и Анния Луцилла не поленится тут же найти на него управу. На этот раз Африкой уже не отделаться. Поэта пробрал озноб, когда он представил свое имя в списке врагов отечества.

Тем временем под барабанный бой, резкие визгливые переливы флейт, надрывный рев труб, под свист, гогот и улюлюканье толпы на арене появился император. Его встретили нестройной овацией, так и не перебившей шум на трибунах. По густо испятнанному кровью песку Коммод направился к установленному посреди арены высокому постаменту, огороженному решеткой из толстых железных прутьев. Постамент был украшен лепными медальонами, изображавшими подвиги Геракла.

Шум и хохот усилился, когда жрецы храма Геркулеса, что возле Тригеминских ворот, внесли в императорскую ложу палицу и львиную шкуру. Тертулл с надеждой поглядывал на выставленных в проходах преторианцев – не пора ли внушить публике более уважительное отношение к императору. Однако солдаты вели себя мирно, стояли словно каменные. С напряженным ожиданием чуда они посматривали на императора. Они были готовы отсалютовать победителю или броситься ему на помощь. Что здесь удивительного, вздохнул Тертулл. В Риме только воины всерьез и искренне поминают Геркулеса. К кому еще в преддверии битвы им обращаться? Юпитер далеко и высоко. Вряд ли он обращает внимание на каждую бросающуюся в бой двуногую тварь. Геркулес – другое дело, этот родной, этот всегда с нами, всегда с каждым из нас. Самому пришлось помахать палицей, так что если кто и поможет в трудную минуту так это он, Герой и Победитель. Ему и дары за удачу, за спасение жизни.

Между тем пауза, выдержанная претором, благоговейное молчание солдат, доспехи императора, вышедшего на арену в обмундировании простого легионера, заставили зрителей примолкнуть. Коммод, высокий, мускулистый, прекрасно сложенный, приятный лицом, вполне походил на древнего героя. Или, точнее, на триария времен Суллы или Мария – на голове шлем–каска из кожи с двумя перекрещивающимися полосками из железа, увенчанная тремя красными прямыми перьями длиной примерно в локоть (чтобы казаться выше); панцирь из буйволиной кожи с металлической пластиной, прикрывающей сердце и брюшину; на ногах поножи; на перевязи испанский меч. Только вместо привычного дротика император держал в руке громадное, с толстым древком копье с длинным и узким, блиставшим на солнце наконечником.

Водяной орган заиграл гимн Аполлону, хор, выведенный Виталисом из бокового прохода, подхватил мелодию.

Сердце у Тертулла дрогнуло, озноб не отпускал – зрелище, изначально представлявшееся простодушной потехой на глазах превращалось в захватывающее дух, исполненное помпы представление. В чаше Колизея поднялся одобрительный гул, только в рядах почетных гостей, где было особенно много императорских недоброжелателей, Тертулл по–прежнему ясно улавливал хохот и насмешки. Кто?то позволял себе открыто возмущаться тем, что император Рима, подобно презренному рабу, решился выступить на арене. Кто бы мог подумать, что Рим доживет до такой минуты, когда на глазах граждан цезарь и август выйдет на арену развлекать подлый люд! Кому бы во времена Цезаря, Октавиана Августа, Веспасиана или даже благородного Марка пришло в голову, что повелитель мира способен взять в руки оружие, с чьей помощью преступники, лихие люди, а также дерьмо из побежденных стран добывали право на жизнь. Отвратительный смех в средних ярусах, где расположилась состоятельная часть публики, вызвали вынесенные палица и львиная шкура. Находившиеся в проходах между секторами преторианцы по–прежнему стояли с каменными лицами. Только зрители из простолюдинов, наслушавшись выкриков и насмешек сенаторов, вдруг поменяли отношение к предстоящему подвигу и свистом, криками начали подбадривать молодого цезаря.

Наконец на арену вывели слона, доставленного из Африки. Сначала громадина вел себя спокойно, поворачивал голову то в одну, то в другую сторону, с недоумением разглядывая человечков, строивших гримасы и прыгающих в непосредственной близости от его громадных бивней. Рабы пытались расшевелить чудовищного зверя, на трибунах знатоки вслух оценивали его достоинства. Кое?кто утверждал, что африканские слоны по боевым качествам не идут ни в какое сравнение с индийскими – сущими исчадиями Аида. Индийским сокрушить фалангу или опрокинуть городскую стену – раз плюнуть. Они способны сотнями топтать и крушить врагов.

Ветераны, кому довелось служить в Африке, только усмехались. Кто погорячее, начинали спорить, выкрикивая, что подобную чушь могут нести только не нюхавшие службы горе–вояки. Африканский, заявляли бывшие легионеры, он раза в полтора крупнее, чем малыш из Индии. Конечно, это чудище тяжело на подъем, но стоит ему разойтись!.. К спорящим подскакивали пронырливые греки и иудеи, предлагали делать ставки. Шансы слона и императора оценивались один к пяти.

Неожиданно слон вскинул хобот и протяжно вскрикнул. Его трубный рев, исполненный тоски и недоумения, заставил публику притихнуть. Зрители замерли, ожидая решительных действий от «цезая», о котором было объявлено, что публика никогда доселе не видала такого невиданного и внушающего ужас исполина, схватка с которым вполне могла быть приравнена к подвигам Геракла. По знаку Тигидия, стоявшего у перил, ограждавших трехметровую стену, возвышавшуюся над ареной, распорядитель выпустил группу всадников. Они принялись наскакивать на громадину, втыкали в его спину дротики, однако слон по–прежнему стоял смирно, опустив голову, положив хобот и гигантские бивни на песок. Время от времени он покачивал головой и озадаченно поглядывал по сторонам, словно пытался понять, чего ждали от него собравшиеся в этом бесплодном, лишенном травы месте людишки? Зачем их так много? Неужели они вновь набросятся на него, имевшего глупость провалиться яму–ловушку, начнут вязать, пищать от удовольствия?

В публике послышались презрительные и нетерпеливые возгласы – зачем он орет, чего стоит? Может, им подсунули инвалида или дряхлого слоновьего старика? В рядах зрителей послышался смех. Знатоки на трибунах пытались объяснить, слон – это не бык. Это умник. Его с быком и сравнивать нельзя. Слона так просто не расшевелить. Тертулл тоже был не в силах сдержать нетерпение. Слонов он повидал, и этот по виду должен быть храбрым бойцом. Почему он не наводит страх? Зачем опустил бивни? Где же слоновья мощь, где напор и леденящий ужас?

Тигидий еще раз махнул рукой, и всадники начали донимать гиганта факелами. Они жгли его огнем, один из самых безрассудных попытался прижечь хобот. Слон взревел и, постепенно ускоряя бег, бросился в погоню за легконогим, тут же ускакавшим от слона фессалийцем. Однако, к удовольствию зрителей, слон скоро доказал, что не зря его называют умником. Он бросился наперерез коню, отсек его от арочного входа и начал теснить к стене. Всадник, еще не до конца осознавший приближавшуюся опасность, горячил скакуна, поднимал его на задние ноги, бросал в сторону наступавшего противника. Слон в свою очередь методично отжимал всадника подальше от спасительных арок, затем неожиданно дал задний ход, чуть отодвинулся в сторону. Всадник не раздумывая направил лошадь в образовавшееся свободное пространство. Тут?то слон показал себя легконогим и проворным существом. Он в несколько мгновений догнал лошадь и подцепил ее бивнями. Скакун взлетел вверх и рухнул на арену, заодно придавил ногу всадника. Слон приблизился и с некоторой даже небрежностью наступил на несчастного, раздавил ему грудную клетку, затем принялся топтать коня.

Амфитеатр замер. Ставки мгновенно изменились – теперь за слона давали шесть долей против одной за императора.

По знаку Тигидия к постаменту, где терпеливо выжидал защищенный железными прутьями Коммод, подвели коня. Цезарь ловко впрыгнул ему на спину. Потрясая огромным копьем, он поскакал в сторону слона, который все это время без всякого удовольствия, скорее с ленцой, топтал поверженного коня. Император не стал повторять ошибок безрассудного, окровавившегося песок наездника. Постарался подобраться сзади. Слон вскинул голову, слегка повернулся и несколько мгновений угрюмо следил за очередным дерзким безумцем. Фессалийцы, тем временем, сбросили факелы рабам, взяли в руки оружие и начали медленно окружать слона. Тот взревел и начал усиленно мотать головой. Гнев его был страшен. Он бросился на всадников, однако на этот раз никто из фесалийцев не рискнул удалиться от арочного выхода. Тогда слон круто метнулся вправо и догнал одного из рабов, тащивших факелы к выходу. Он перехватил несчастного, окрутил хоботом и поднял в воздух – тот в отчаянии принялся бить не погасшим еще факелом по хоботу. Слон взревел от боли и с силой ударил человека оземь. В этот момент Коммод, пятками направляя коня, успел подобраться ближе. Копье держал обеими руками, уперев пятку в живот. Лошадь пошла вскачь, и император с ходу вонзил острие точно под левую лопатку слона. Копье наполовину вошло в тело. Зрители вскочили, мощно вскрикнули, и поверх этого гула раздался жуткий слоновий рев. Животное встало на задние ноги, повернулось и бросилось за императором. Тот легко ушел от погони. Коммод постоянно менял направление и ни разу не позволил лошади приблизиться к стенке.