Молот Люцифера - Нивен Ларри - Страница 124

Маурин уставилась на него в ужасе:

— Вы — тоже? Все это только наигранное? Все это мужское хладнокровие, это…

— А чего вы ждали? — спросил Гарви. — Что еще остается мне? И я на самом деле прошу у вас прощения. Эта моя слабость, которую я себе позволил, еще не означает…

— Все хорошо.

— Нет, не все хорошо, — сказал Гарви. — Единственный, черт возьми, шанс, который у нас есть, который есть у нас всех, состоит в том, что мы будем продолжать действовать рационально. И когда один из нас ломается, это означает, что остальным придется тяжелее. Вот за что я прошу извинить меня. Такое находит на меня слишком редко. Но находит, увы! Я научился переживать эти приступы. Но мне не следовало позволять вам видеть это. Вам от этого легче не станет…

— Но это необходимо, — сказала Маурин. — Иногда вам необходимо… необходимо высказать кому-нибудь то, что у вас на душе, — она молча посидела мгновение, слушая шум дождя и ветра и раскаты грома, перекатывающиеся в горах. — Давайте мы… Это будет как обмен, что-ли, — сказала Маурин. — Вы откровенно высказались мне, я буду откровенна с вами.

— Умно ли это? — спросил Гарви. — Видите ли, в последнее время мне постоянно вспоминается как мы встретились здесь, на этом гребне.

— Я тоже не могу забыть этого, — голос Маурин был тих и тонок. Ей показалось, что она сейчас сделает движение, чтобы встать, и она быстро продолжила: — Не знаю, что теперь делать. Пока не знаю.

Гарви сидел неподвижно, так, что теперь Маурин уже не была уверена, что он хотел встать. — Скажите мне, — попросил он.

— Нет, — она не могла как следует разглядеть его лицо. Мешала покрывшая щеки щетина, да и в укрытии было не слишком светло. Иногда вспыхнувшая поблизости молния заливала все кругом ярким светом — зеленым и жутким (в зеленый цвет было окрашено пластиковое полотнище). Но вспышка лишь ослепляла и длилась она лишь мгновение. И Маурин не могла разглядеть выражение лица Гарви. — Не могу, — сказала она. — Это приводит меня в ужас, но если высказать словами, получится тривиально.

— А если попробовать?

— Они надеются, — сказала Маурин. — Они приходят к нам в дом, или я прихожу в их дома, и они верят, что мы можем спасти их. Это я-то могу их спасти. Некоторые сошли с ума. Там в городе есть мальчик, младший сын мэра Зейца. Ему пятнадцать лет. Он голый бродил под дождем, пока его мать не увела его. Есть еще пять женщин, чьи мужья никогда не вернутся с охоты. И старики, и дети, и горожане — и все они ожидают, что мы сотворим чудо… Гарви, я не умею творить чудеса. Но я должна продолжать делать вид, будто могу сотворить для них чудо.

Она чуть не рассказала ему и остальное: о сестре Шарлотте, сидящей в одиночку в своей комнате и глядящей в стену пустыми глазами. Но она оживает и кричит, когда не видит своих детей. О Джине, негритянке из почтовой конторы: она сломала ногу и лежала в канаве, пока ко-то не нашел ее, а потом она умерла от газовой гангрены, и никто не мог помочь ей. О троих детях, заболевших брюшным тифом, которых не смогли спасти. О других, сошедших с ума. Казалось, рассказ о них не мог бы быть тривиальным. Это все действительно было. Но рассказ об этом прозвучал бы тривиально. Какой ужас. — Я не могу больше подавать людям лживые надежды, — сказала она наконец.

— Но должны, — сказал Гарви. — В этом теперешнем мире дать людям надежду — ничего более важного не существует.

— Почему?

Гарви недоуменно развел руками:

— Потому, что это так. Потому, что нас осталось так мало.

— Если жизнь не считалась главным прежде, почему она должна считаться таковым теперь?

— Потому, что это так.

— Нет. Какая разница между бессмысленным существованием в Вашингтоне и бессмысленным существованием здесь? И то и другое не имеет ни малейшего значения.

— Имеет значение для окружающих. Для тех, кто ждет от вас чуда.

— Я не умею творить чудес. Почему, если другие люди зависят от тебя, полагаются на тебя, — то это важно? Почему вдруг моя жизнь приобретает ценность?

— Иногда только это и является важным, — очень серьезно ответил Гарви. — И тогда вы обнаружите, что существует нечто большее. Гораздо большее. Но сперва — делайте свое дело, дело, за которое по настоящему вы еще не брались. Это забота о тех, кто окружает вас. И тогда через какое-то время вы поймете, как это важно — жизнь. — Он печально улыбнулся. — Я-то это знаю, Маурин.

— Так расскажите мне.

— Вы действительно хотите это услышать?

— Не знаю. Да. Да, хочу.

— Хорошо. — Он рассказал ей все. Она слушала: о его приготовлениях на случай Падения Молота; о его ссоре с Лореттой; о своих угрызениях совести, чувстве вины за то мимолетное, что произошло у него с Маурин — не потому, что он переспал с ней, а потому, что впоследствии думал о ней и сравнивал со своей женой; и как из-за этого его отношение к Лоретте изменилось.

Он продолжал рассказывать, она слушала, хотя на самом деле и не все понимала.

— И вот, наконец, мы здесь, — сказал Гарви. — В безопасности. Маурин, вы не знаете этого ощущения: знать, действительно знать, что проживете хотя бы еще один час. Что целый час, наверное, ты не увидишь любимого человека — растерзанного и изломанного, словно это был не человек, а никому не нужная тряпичная кукла. Я не хочу — на самом деле не хочу, чтобы вы узнали подобное. Но вы должны хорошо понять: дело, которым занят ваш отец, то, что он делает в этой долине — самое важное дело на свете. Оно — бесценно; чтобы не дать этому делу загаснуть, следует заплатить любую цену. И бесценно знать… знать, что у кого-то, где-то появилась надежда. Что кто-то, может быть, почувствует, что он спасен.

— Нет! Это ведь настоящий ужас! Эта надежда насквозь лжива! Конец света, Гарви! Весь этот проклятый мир развалился, а мы обещаем что-то, что никогда не исполнится, что просто невозможно.

— Конечно, — сказал Гарви. — Иногда я думаю точно так же. Вы знаете, что Эйлин бывает там, в «Большом доме». Мы в курсе, чего следует ожидать.

— Но тогда какой смысл стремится пережить эту зиму?

Гарви встал и подошел к ней. Маурин сидела — очень притихшая, он стоял рядом с ней, не касаясь ее, и она, не глядя, знала, где он находится.

— Во-первых, — это не безнадежно. Вы сами это должны знать. Харди и ваш отец выработали очень хороший план. Чтобы он удался, нужно немалое везение, но шанс у нас есть. Предположим, он, этот план, удастся.

— Может быть. Если нам повезет. Но что если вся наша удача кончилась?

— Во-вторых, — твердо продолжил Гарви. — Предположим, что все это — чушь. Все мы этой зимой умрем голодной смертью. Предположим, что это будет так. Маурин, все равно игра стоит свеч, да еще как! Если мы сможем хотя бы на час избавить кого-нибудь от тех душевных мук… наподобие тех, что испытывал я, корчась на заднем сиденье моего автомобиля… Маурин, если знаешь, что избавил хоть одного человека от такого ада, то можно спокойно умереть. Это правда. И вы можете сделать это. Если для этого нужно лгать — лгите. Но — делайте.

Он имеет в виду именно то, что говорит. Может быть он тоже лжет, играет, говоря ей, что надо действовать. Но он и в самом деле подразумевает именно это — в противном случае почему же он так волнуется? Может быть он прав. О, Господи! Сделай так, чтобы действительно он был прав. Только тебя ведь нет, тебя нет?

Насколько ты сам веришь во все это, Гарви Рэнделл? Насколько прочно твое решение? Твоя решимость — насколько сильна она? Пожалуйста, не растеряй ее, потому что я начинаю ощущать то, о чем ты сказал мне. Твое решение может стать и моим решением. Маурин подняла взгляд на Гарви и очень тихо сказала:

— Вы хотите, чтобы я опять стала вашей? Вы хотите любить меня?

— Да, — Гарви по-прежнему стоял неподвижно.

— Почему?

— Потому что я месяцами думал о вас. Потому что я не чувствую за собой вины. Потому что я хочу любить кого-нибудь, и хочу, чтобы меня любили.

— Это… веские причины, — Маурин, встав, потянулась к нему. Ощутила его руки на своих плечах. Он обнял ее, несильно прижимая к себе, любуясь ею. Спине — там, где она раньше промокла — было холодно. Маурин едва не отпрянула: то, что может сейчас произойти, будет не случайным, не будет подобным тому, как бывало в последнее время. То, что может сейчас произойти, будет обязывать. Будет обязывать.