Граница горных вил - Тихомирова Ксения - Страница 109

— Ну вот. Я, кажется, вывел тебя из царства теней, — сказал Андре, улыбаясь костру.

— А ты уверен, что так можно говорить? — спросила Санька, тоже глядя в огонь. — Конечно, там не жизнь, а трепыханье на липучке. Но бьются ведь не мухи и не тени, а живые люди. Если б не ты, я бы, наверно, там осталась до конца. То есть до смерти — потому что это и не жизнь. Но не пойти за тобой я не могу.

Андре кивнул (будто бы огню):

— Я двадцать раз все это передумал. Мне тоже казалось, что я должен был остаться в подземелье. А когда все взорвалось — что должен был сгореть вместе со всеми… Тем более что все так кончилось из-за меня… Если б не ты, я бы и дальше этим мучился.

— Если б не я?

— Да. Побывав в твоей квартире, я посмотрел на это по-другому. Даже святые, знаешь ли — не нам чета, — жили в своих монастырях, а не спускали с лестниц пьяных мужиков. Большой мир живет так, как ему нравится. А нам нравится жить по-другому, вот и все. Мы одной крови — да, конечно. Но это не значит, что мы во всем заодно.

— Что-то не видела я там людей, которым нравилась бы их жизнь, — сказала Санька недоверчиво. — Все понимают, что им очень плохо. Даже те, кто как-то приспособился.

— И тем не менее они живут, как тени, потому что сами этого хотят. Я знаю. Я ведь тоже был тенью среди теней. Нас строили три раза в день. Все остальное время никто не мешал им жить по одним законам, а мне — по другим.

— И тебя не считали сумасшедшим?

— Считали. А я их жалел. Но мне никто не давал права решать за них, как им жить. А тот, кто сам решится жить иначе, всегда найдет дорогу — дверь открыта. Бет ведь впускает всех, кто просит помощи. Если не хочешь жить, как тень, надо однажды вспомнить, где твой дом, вернуться… И уж за свой мир стоять до конца, хоть насмерть. По крайней мере, это будет не напрасная смерть.

— Легко нам с тобой вспомнить и вернуться.

— Я не сказал бы, что так уж легко. Да нет, я понимаю, что тебя мучит. Мы померились силами с большим миром и потерпели поражение. Набрали там вины — кому сколько досталось. Не хочется вот так… бежать с позором. Может быть, потом мы еще попробуем… отыграться. Только сейчас — я точно знаю — мы должны вернуться к тем, кто нас любит. Домой, к ребятам, к Бет…

— К самим себе, — сказала Санька. — Ты помнишь, какими мы были? То есть — какие мы на самом деле?

Он улыбнулся, по-прежнему глядя в огонь:

— Я не уверен, что мы когда-то раньше это знали. Мне кажется, мы сейчас встретились, как в первый раз.

Санька взглянула на него тревожно. Он снова улыбнулся и поднял глаза — темные, блестящие, отражающие огонь.

— Вот это уже было когда-то, — сказал он тихо. — Страшно давно. С нами или нет?

— А если нет?

— Тогда я должен снова пытаться удержать тебя какими-то словами…

— Слова, мне кажется, не так уж много значат. Ты в чем-то не уверен?

— Да, в общем, только в том, имею ли я право навязывать себя тебе. Мне это поражение дорого стоило… Правда, другим оно стоило еще дороже. Наверно, я теперь не очень-то надежная опора.

— Очень надежная. Даже надежнее, чем раньше: ты теперь понимаешь боль. Но дело не в этом. Ты живой человек со всем, что в тебе есть, — виной и поражением, — это все равно ты, не кто-то другой. Для меня лишь это имеет значение.

— Значит, ты снова скажешь «да»?

— Да.

— И мы рискнем жить дальше?

— Я бы рискнула, если я тебе еще нужна.

Он усмехнулся:

— Ну, если жить… то без тебя я не согласен.

Утром туман добрался и до этой поляны и снова начал играть со звуками: то скрадывать, то приближать. Даже если кто-то хотел выйти на голоса, то трудно было бы определить, откуда они доносятся. Сначала голос Саньки:

— Костер горит… Надо вставать?

— Не надо. Ничего не надо делать. Мы сегодня никуда не пойдем.

— Ну вот, а я уже собралась умываться. Только мне лень завязывать ботинки… Сроду такого не было.

— Хочешь, я завяжу? А где твои ботинки?

— Не знаю. Где-нибудь, наверно, есть.

Тихий смех — или плеск ручья.

— Босиком я вообще никуда не пойду.

— Да вот они. А хочешь, я отнесу вас к воде?

— Кого — нас?

— Тебя, ботинки, полотенце…

— Полотенце само дойдет. Нам с ботинками тебя жалко. Ты же завтрак варишь, да?

— Нет. Я просто жгу костер и не хочу отсюда уходить.

— Значит, останемся здесь.

— Хотя бы до завтра. Но давай поднимемся еще немного вверх. Я хочу осмотреться.

— Ты думаешь, мы что-нибудь увидим в таком тумане? Ну, как хочешь. Давай поднимемся. Тут где-то близко должен быть Порог.

— Тут должна быть хорошая открытая площадка. Может быть, завтра удастся идти выше, над туманом.

— Вот. Мы с ботинками готовы. Только сначала я все-таки умоюсь.

Хорошая площадка нашлась чуть выше их поляны. Там совсем не было тумана, и вид открывался впечатляющий.

— Не может быть, — сказала Санька шепотом. — Мы не могли так высоко подняться. Где мы?

— На Круге.

— Ты знал?

— Я хотел проверить. Сегодня утром я тоже пошел умываться и взглянул на свои руки. Видишь? Шрамы пропали. Иван рассказывал мне о таких колодцах, но вечером как-то было не до того. А еще раньше, в подземелье, меня прикрывал твой щит, хотя теоретически этого быть не могло. Но там я просто верил в чудо и не особенно раздумывал, как это может быть да почему… Я вообще в физику не очень верю, ты же знаешь…

— Посмотри на меня, — потребовала Санька.

— Поздно. Ты все равно моя жена. На самом деле ведь уже лет пять.

— Если бы я знала…

— Ты бы не стала четырежды отвечать мне «да»?

— …что мне не грозит жить без тебя бесконечную человеческую жизнь: до старости — и без тебя… Все было бы так просто и легко. Раз я живу, то и ты жив и не разлюбил меня: а если умер или разлюбил, то никто меня не заставит…

— Санька!

— Слова действительно немного значат. Я никогда не могла рассказать тебе в ответ, как я тебя люблю…

— Ты лучше не рассказывай. У тебя очень страшно получается. Я как-нибудь и без слов обойдусь.

— Да нет, это не страшно. Это просто. Я есть только с тобой и для тебя.

— Не я же тебя выдумал — я только прикарманил. Значит, вот так оно само и разрешилось. Наше место здесь, а не в большом мире. А кто хочет нас видеть, пусть заходит в гости.

Они спустились на стоянку и тут же были настигнуты неожиданностями. Капитан «Козы» предупреждал, что их должны встретить, но туман как будто отрицал возможность встречи. И вот теперь у костра хозяйничал какой-то человек. Огонь, почти угасший перед их уходом, плясал веселыми языками, в канах булькала вода; незнакомец то энергично промешивал палкой содержимое одного из них, то подвигал к центру жара другой, вероятно, предназначенный для чая. Человек был так занят своим делом, что не сразу заметил Саньку и Андре, и те успели его рассмотреть: изрядный рост и серьезный разворот плеч; взрослая уверенность движений — и юная угловатость; коричневый комбинезон с ремнем-щитом, тяжелые походные ботинки; длинные волосы, собранные в хвост и прихваченные зеленой резинкой.

— Дени! — окликнула его Санька.

Он резко выпрямился, сделал пару шагов от костра (то есть от дыма), взглянул на них сверху вниз, как на детишек.

— Гензель и Гретель! — усмехнулся он. — Ребята, вы… Это все-таки вы? Ваш лагерь?

— Наш.

— А я стал думать, что набрел на чье-то чужое стойбище. Вот уж не ожидал от вас такого разгильдяйства: поляна открыта, костер дымит, в палатке кавардак, — проворчал Дени.

Санька рассмеялась, а Андре молча, с улыбкой вглядывался в его лицо. Дени не так сильно изменился. По крайней мере, что-то в нем по-прежнему напоминало ежика, хотя черты лица стали крупнее и определенней. Андре удивило то, что глаза, которые он помнил серыми, теперь казались зеленоватыми, будто Дени смотрел на летнюю траву или листву. Дени от такой встречи растерялся.

— Вы чего так на меня смотрите? — спросил он подозрительно.

— Ах, дяденька, — улыбнулся ему Андре, — с тобой нам теперь нечего бояться. Ты с медведем-то уже мерился силой?