Граница горных вил - Тихомирова Ксения - Страница 100

Особый художественный совет провели по его внешнему виду. Андре, посмотрев какие-то наши фильмы последних лет, предложил сделать из себя лицо кавказской национальности: типаж яркий, работать под него легко. Мы с Дьюлой, Зденек и Робби (поднаторевшие в политике) взвыли в один голос. Я объяснил, какими осложнениями чреват этот типаж. С помощью Бет, Милицы и нескольких журналов мы сделали Андре приличным и благонадежным московским студентом, может быть, приезжим, но уже пообжившимся в Москве, не новичком и не иностранцем. И никаких восточных орнаментов.

— Бриться не забывай, — напутствовал я его.

— Ты же сам говорил, что это сейчас немодно.

— О да! Особенно среди криминальных авторитетов.

— Одного не понимаю, — ответил он на это, — зачем вы Саньку туда отпустили?

— А что ей было делать? Сидеть и плакать на границе? — спросил Зденек.

— И то спокойней, чем жить в таком веселом городе.

— Так ведь и там люди живут, — ответил Робби философски. — Не все же там бандиты и кавказские головорезы. Иван вон родом из Москвы — и ничего. Вполне приличный человек.

— Спасибо, — сказал я.

— Ты меня утешил, — кивнул Андре. — Но я знаю Саньку. Она найдет себе неприятности где угодно.

Насколько мне было известно, они начались у Саньки в первый же месяц ее московской жизни. Устраивать ее в Москве ездил дон Пабло. Я предпочел бы сделать это сам, но меня не пустили. Напомнили конвоиров с «Калашниковыми», и мне пришлось умолкнуть. Дон Пабло разговаривал с московским «наробразом», дарил цветы, духи, только что ручки не целовал, однако Саньку взяли на работу в какой-то интернат в районе Ховрина. Я бы такого никогда не допустил: Ховрина славится своей криминогенной обстановкой и общим культурным убожеством. Ну ладно. Откуда дону Пабло это знать? Работу Саньке дали, но жилья ей никто предоставлять не собирался. Проще всего было бы купить квартиру, но на это не соглашалась Санька, и я ее понимал. Обзавестись своим жильем в Москве значило бы для нее примерно то же, что похоронить Андре. Квартиру сняли.

Вообще-то и мне, и дону Пабло, и всем прочим в глубине души хотелось поселить Саньку в мой старый дом, к Витьке и Тане. Так всем было бы спокойней. Дон Пабло с Санькой навестили их, передали от меня письма, показали фотографии, рассказали всю нашу историю, прикрыв квартиру колпаком и, верно, очень досадив тем, кто тоже хотел послушать столь интересную сказку. Но о квартирных планах не заикнулись. Витя и Таня сами пригласили Саньку пожить у них. Она осторожно ответила, что ездить в Ховрино с Петровки, пожалуй, будет тяжело. Нам же дон Пабло доложил, что у этих замечательных людей уже есть один ребенок, и они ждут второго, а моя в высшей степени почтенная старинная квартира непозволительно мала даже для этой семьи. Она годилась лишь для одинокого холостяка, как я. Ни о каких постояльцах просто не могло быть речи.

Олега и его семейство дон Пабло с Санькой тоже навестили — по моей просьбе, без задних квартирных мыслей. Сказок там не рассказывали, только передали мое бодрое письмо и показали фотографии. Я срежиссировал для этих снимков самые банальные сюжеты: малыш в кроватке, мы в саду, Николка держит Рыжего за длинный пышный воротник, мы с Бет стоим, взявшись за руки, на фоне университета. Фотографии дон Пабло увез обратно, чтобы не оставлять улик.

Витя с Таней приняли Саньку близко к сердцу и взяли с нее слово, что она будет к ним заходить. Запросто, в любое время. Они оба не были москвичами и тоже не смогли как следует предостеречь от ховринского интерната. Вопрос с жильем остался открытым, и дон Пабло снял по объявлению какую-то квартиру.

— Дон Пабло, — сказал я, — ну как так можно? Вы что, просто содрали объявление со столба?

— Да, так я и сделал. Это не очень красивая форма торговли, но, надо признать, весьма удобная.

— И, конечно, никакой договор вы с хозяевами не оформили?

— Ты сам виноват, — вздохнула Бет. — Надо было все объяснить в деталях.

Сколько с них запросили (учитывая внешность и замашки дона Пабло) — об этом я лучше промолчу, чтобы других не вводить в искушение. Но когда дона Пабло уже не было в Москве, а Санька стала расплачиваться с хозяевами («Почему? Ведь вы же заплатили вперед?» — спрашивал я, но не получил вразумительного ответа), с нее стали требовать вдвое больше. Или велели немедленно освободить квартиру.

У Саньки к этому времени уже хватило и других проблем, рабочих. Но директриса интерната, надо отдать ей должное, заметила Санькину растерянность и удрученное состояние. Расспросила ее обо всем и решила этот вопрос по-своему. Директриса была женщиной совсем другого типа и склада, чем наша старая знакомая Тамара Викторовна Краковяк (забыл я ее настоящую фамилию — уж больно хорошо прозвали тетку). Директором интерната должен быть не просто мужик, а мужик в десятой степени, чтобы выжить самому и удержать свой интернат на более или менее приличном уровне. Особенно если этот интернат находится в Ховрине. То есть, конечно, я неправ. Мужики с этим тоже иногда справляются, но, в общем-то, для этого надежнее всего быть русской женщиной. Достаточно простой, из тех, кого Некрасов воспевал. Эта вольфрамовая леди устрашающего вида решала большую часть проблем с помощью тех немногочисленных родителей своих учеников, которые могли хоть чем-то посодействовать интернату. Немногочисленных, поскольку (объяснял я своим ближним) обычно в интернат попадают дети алкоголиков и других неблагополучных родителей (не будем их перечислять), от которых детям может быть только вред.

Директриса велела Саньке забрать из квартиры вещи и взяла у нее телефон хозяев, а потом как следует облаяла этих мошенников. Затем нашла среди родителей какого-то строительного деятеля средней руки (что за беда загнала его ребенка в этот интернат?) и заставила его поселить Саньку в нечто вроде общежития для лимитчиц. Нет, все было не так уж страшно. Этот старый двухэтажный дом на несколько больших коммунальных квартир, вероятно, давно считался как бы снесенным, а в то же время воду, свет, газ и тепло никто и не думал в нем отключать. Возможно, что за них даже плату не брали, как бывает в аварийных домах. Эта берлога имела ряд очевидных преимуществ: во-первых, близко от работы, во-вторых, комната своя, отдельная, общие лишь кухня и все прочее, в-третьих, есть газовая колонка и ванна. В общем, я сказал директрисе: «Браво!» — и предложил Саньке все-таки снять нормальную квартиру. Витька сделал бы это лучше, чем дон Пабло. Но Санька отказалась от квартиры. Отчасти из деликатности: чтобы не обидеть свою директрису этаким барственным жестом; отчасти потому, что ее не очень интересовало это временное жилье.

— Зачем что-то менять? Ведь я же там не навсегда, — сказала она однажды с такой тоской в голосе, что я готов был запереть ее в каком-нибудь чулане и больше не выпускать в чересчур самостоятельную жизнь.

А вообще-то она столько времени проводила на работе, что ей и вправду было почти все равно, где жить. История с жильем произошла в самом начале Санькиных московских приключений; с тех пор Санька так и оставалась в этом бараке.

Доброе отношение директрисы объяснялось несколькими причинами. Она профессионально угадала Санькино внутреннее одиночество, причины которого ей, правда, были неизвестны. Дело ведь не в том, что у Саньки никого не осталось на свете, а в том, что рядом не было одного-единственного человека, которого никто не мог заменить. В общем, директриса вполне благородно считала своим долгом защищать и опекать эту маленькую, совершенно не приспособленную к нашей жизни девчушку. Звали эту героическую женщину Ирина Дмитриевна — пишу, чтобы выразить ей глубокое почтение. Хотя, возможно, скрывался тут и прагматический мотив. Санька оказалась безотказным работником («Это ты научил ее так убиваться на работе», — вздохнула Бет — скорее с огорчением, чем с упреком). Несмотря на все естественные трудности с дисциплиной, которые гремели и взрывались у нее на уроках, ею, как когда-то мною, затыкали дырки в расписании. Она преподавала математику, потом еще английский, а бывало, что и русский, и биологию, и географию, и физику, и химию, и what not. Но даже не это главная беда. Санька без конца оставалась дежурным воспитателем: и за себя, и за кого-нибудь еще. У всех ведь находились какие-то личные дела, только у нее их не было.