Зазеркальная империя. Гексалогия (СИ) - Ерпылев Андрей Юрьевич - Страница 319

– А что это гремит?

– Что гремит? – Штаб‑ротмистр ловко перевернул винтовку, вывернул из приклада пробку на резьбе и, вместо пенала с принадлежностями для чистки, вытряхнул на ладонь пригоршню камушков. – Вот это самое и гремит. Это чтобы при приемах с оружием звук получался четкий. У нас такое тоже было – при Павле Первом. Гремит. Но вот стрелять из такой погремушки сложно – центр тяжести смещается. Попробуйте сами.

Саша вскинул винтовку к плечу несколько раз и вынужден был признать правоту собеседника.

– Но и это – полбеды. – Лисицын вернул оружие терпеливо дожидающемуся солдатику и отпустил его взмахом руки. – Беда в том, что оружие это не заменяется. К примеру, винтовка, что вы держали в руках, побывала в руках солдат нескольких призывов. Готов поклясться – не менее десяти лет.

– Быть такого не может! – ахнул Бежецкий, прикидывая стандартный норматив на стрелковое оружие.

– Может. Еще как может. И за эти десять лет из этого «маузера» и стреляли, и экзерсисы с ним совершали… А ухаживали – сами видели как. В стволе разве что тараканы не бегают! И все потому, что основную часть немецкого «подарка» хранят на складах в ожидании войны.

– С кем?

– Возможно – с нами. Раньше, до Сайгонского договора. Возможно – с Персией. Однако сейчас на складах и половины нет того, что там числится.

– А где оно?

– Бог знает… Скорее всего – в горах, у инсургентов. Интенданты местные мало чем от наших земляков отличаются. Разве что наглее на порядок. Да оно и понятно: наш ворует потихоньку, с расчетом на долгий срок, потому что знает – попадись он – посадят, а чаще всего – откупится. Афганец же стремится хапнуть побольше и смыться. Поскольку если поймают, то тюрьмой он не отделается – либо голова с плеч, либо – если заслужил – кол сами знаете куда.

– Это же варварство! Средневековье какое‑то! – возмутился Саша, который о подобном читал только в книжках о старине.

– А здесь и есть средневековье. Просвещенное средневековье. Впрочем, бывает, и откупаются ворюги. Особенно если родня эмиру или основным феодалам.

– Ужас…

– И это не самый ужас. То, что осталось, тоже практически нельзя использовать.

– Почему?

– Знаете, что здесь ценится выше всего? – ответил штаб‑ротмистр вопросом на вопрос.

– Н‑не знаю…

– Это потому что вы здесь – новичок. Дороже всего здесь ценится дерево, дрова.

– И что: они пустили на дрова…

– Зачем так? Это же адский труд – отдирать приклады от винтовок! Да и заметно сразу: чуть ревизия – по головке не погладят. Про кол помните?

– И?…

– Элементарно. Винтовки‑то прибыли в ящиках. А ящики как бы уже к оружию не относятся. Некто очень умный давным‑давно перепаковал винтовки в тюки, а ящики пустил налево. А арсенал здешний – в подвалах старого эмирского дворца. Сырость… Смекаете, что с оружием стало за десятки лет?

– Представляю…

– Вот‑вот. Вы бы видели, что с патронами к «маузерам» стало. Мы, как увидели – за голову схватились. Цинки прогнили, гильзы окислились… Иные просто в груду монолитную срослись – не отделишь один от другого. Цинки от патронов, кстати, тоже какая‑то умная голова пристроилась налево пускать – знаете, какие из них кастрюли получаются? А наши трехлинейные подходят весьма условно. Три десятых миллиметра дефицита – не шутка. Обтюрация при выстреле – ноль. Летит пуля метров триста и – баста! А уж в цель попасть вообще не надейся.

– Так, может быть, просто выбросить все это барахло на помойку и заменить нашим оружием?

– Легко сказать… А договор? А международный контроль – черт бы его побрал? Каждый ствол, который пересекает границу Империи, – под контролем. В том числе – вот этот, – штабс‑капитан хлопнул по кобуре на своем бедре. – И ваш «федоров». Кстати, не думаете поменять на что‑нибудь поизящнее? Тяжело ведь таскать такую мортиру!

– Меня устраивает, – насупился Александр.

– Ну, дело ваше… А с оружием – проблемы. Чуть ли не контрабандой таскаем, чтобы более‑менее боеспособные части вооружить. А то и контрабандой… А с техникой – вообще завал. Мы ничего мощнее бронированного вездехода тут по договору иметь не можем. А значит: всякие «Кюбельвагены» допотопные, танки с сорока‑пятидесятилетним пробегом… И ничего летающего. Только то, что оттуда сюда и обратно. Транспортники, в общем.

– Я сюда на «Комете» английской прилетел…

– Ха, на «Комете». Видели бы вы вертолеты… Куда прешь, дубина?! – заколотил Лисицын кулаком по перилам помоста. – Куда прешь, так твою растак!..

* * *

– Дипломаты, господа, оказали Империи медвежью услугу, – горячился ротмистр. – По пактам и договорам вроде бы оттяпали для нее этот кусок горной пустыни, но что с ним делать дальше – никто не знает. Ни в России, ни здесь. Впрочем, азиаты знают‑с, – иронически скривил он губы. – Качать, качать и качать русское золото в свои бездонные карманы, на словах уверяя в дружбе и готовности встать под скипетр Государя, а на деле – суя нам исподтишка нож в спину. Да не честный кинжал – засапожный кривой ножик с грязным и зазубренным лезвием!

– Успокойтесь, ротмистр, – поморщился майор‑артиллерист. – Эта земля важна для нас, важна для Империи. И это – аксиома. А что касается туземцев, то всегда и всюду они были таковы. Когда прижмет – гурьбой под крылышко двуглавого орла, а как успокоится, рассосется – ну щипать перья из тех же крыльев.

– А разве вопрос с вассалитетом Афганистана не решен? – наивно спросил Саша. – Я думал…

– Эк вы хватили, поручик! – вздрогнул от молодецкого хохота продымленный зал. – Решен! Каково, а? Решен…

– Здесь, на Востоке, юноша, – назидательно поднял палец майор Загоруйко, – слова «уже» не существует. Тут все настолько расплывчато и зыбко, что понятие времени, как таковое, отсутствует. Вам, с вашими отравленными европейским воспитанием правильными мозгами, не понять, что «уже» здесь может значить «вчера», а может и «завтра»…

– А может и «никогда», – вставил ротмистр, гася в полной окурков и сгоревших спичек «пепельнице» – каком‑то чеканном блюде, старинном на вид и в Петербурге наверняка стоившем бы сотни рублей, – выкуренную на две трети сигарету и вынимая из портсигара новую. – Или даже «ни за что». Восток…

– Дело тонкое! – гаркнули офицеры хором.

– Только не надо мне здесь сказки рассказывать про «народ, который никто и никогда не мог победить»! Побеждали. И ходили через Афганистан, как по паркету, все кому не лень. И туда, и обратно, и вдоль, и поперек. От Тамерлана, до Чемберлена, как говорится. И даже раньше. Другое дело, что, легко покорив, все, как один, не ожидали от этого милого народа клинка в спину. Зазубренного дедовского кинжала…

«Сколько нового я здесь узнал, – счастливо думал поручик. – Умные, тонкие, решительные люди… А вот просидел бы весь свой век в Петербурге, дрессируя гвардейцев… Нет, право слово, в добрый час увидел я ту газету…»

Но перед глазами снова и снова возникала печальная Настенька, и молодой офицер, несмотря на шум в голове, тянулся к стоящей на столе водке…

* * *

Ночью Сашу опять разбудила стрельба.

За прошедшие с первой такой канонады ночи он как‑то привык к шумовому оформлению с местным колоритом и сейчас только перевернулся на другой бок, с удовлетворением отметив, что никакого волнения в нем это не вызывает. Поручика больше занимало Рождество, до которого оставались считаные дни: с самого детства оно было любимым его праздником. Запах еловой хвои, яркие игрушки и мишура, обязательные подарки, которые он всегда находил поутру под лохматыми зелеными лапами, присыпанными искусственным снегом, Дед Мороз со знакомым дедушкиным голосом… А позже – танцы со сверстниками и сверстницами до утра, первые робкие поцелуи… Эх, прекрасный праздник! Будет ли здесь что‑нибудь подобное?…