Зазеркальная империя. Гексалогия (СИ) - Ерпылев Андрей Юрьевич - Страница 177

Чтобы освободиться от «браслетов» на запястьях, штаб‑ротмистру потребовалось секунд сорок, не более: процедура болезненная, но не более того – в Корпусе ему преподавали штуки и покруче. С ногами обстояло сложнее, но после кропотливых поисков вслепую в мерзкой осклизлой соломе, устилающей дощатый пол, ему улыбнулась удача: один из ржавых гвоздей, не слишком плотно сидящий в рассохшейся древесине, поддался… Остальное было уже делом техники – до хитрых многобородчатых ключей местная техника еще не доросла, хотя, возможно, это обстоятельство касалось только невольничьих кандалов, предназначенных для людей, не владеющих слесарно‑воровскими приемами, тем более – специальными, неведомыми вообще в этом мире. На освобождение от оков Пшимановского ушло даже меньше времени, чем на предварительное нащупывание его в темноте…

– Да вы настоящий мастер, Владимир, – восхитился поляк, судя по блаженному постаныванию массировавший затекшие в тесных стальных обручах запястья: если верить осязанию, кандалы ему, по причине фатальной невезучести, достались едва ли не детские. – Гвоздем, на ощупь…

– Скорее уж взломщик… – проворчал штаб‑ротмистр, уже исследовавший стену в поисках двери.

К глубочайшему сожалению, замок на двери оказался висячим и, к тому же, располагался снаружи, так что его «слесарный инструмент» оказался бессильным…

* * *

Капитан «Роксоланы» Фарук‑ага исследовал горизонт в мощный штурманский бинокль производства известной гамбургской фирмы «Ганс Хаблер Оптикверке», отмечая одному ему известные признаки грядущей непогоды. Или, наоборот, погоды, благоприятствующей плаванию. В любом случае в результаты своих наблюдений он своего помощника, замершего неподалеку, посвящать не собирался – пусть набирается опыта самостоятельно!

Наконец капитан аккуратно спрятал дорогой прибор в непромокаемый чехол, предварительно протерев линзы мягкой замшей, и обернулся к моряку.

– Заглушить двигатель. Дальше пойдем под парусами, – приказал он почтительно склонившемуся толстяку в темно‑красной феске, снизойдя, впрочем, до объяснения, обычно ему несвойственного. – Ветер попутный, а горючее нужно экономить. Торопиться нам некуда…

– Конечно, уважаемый Фарук‑ага, – подхватил с угодливым смешком лизоблюд. – Наш груз к категории скоропортящихся не относится…

Капитан смерил весельчака снисходительным взглядом и позволил себе скривить в улыбке тонкие губы.

– Ты прав, Мустафа, товар нам удалось подобрать качественный… Кстати, ты не забыл распорядиться о том, чтобы наших зверушек накормили? Ты ведь такой бережливый у меня, ха‑ха‑ха… Если они отощают в пути, почтенный Омар‑бей будет очень недоволен. Тем более что на этот раз среди всякого сброда мы везем нескольких пташек с дорогими перышками…

Краснощекий Мустафа выглядел оскорбленным в лучших чувствах:

– Аллах свидетель, уважаемый Фарук‑ага, вы напрасно обвиняете меня! Все наши пассажиры накормлены и напоены до отвала…

– Не упоминай имя Всевышнего всуе! – нахмурился капитан, суеверный, как и все моряки во все времена и на любом свете. – Не забывай, что мы в открытом море: Аллах может пожелать укоротить всего один язык, болтающий непотребное, а пострадают все…

Мустафа тут же в притворном ужасе зажал себе рот обеими пухлыми ладонями.

Довольный произведенным впечатлением, капитан спустился в свою каюту, оставив помощника, склонившегося в поклоне, одного. Едва уважаемый Фарук‑ага скрылся из виду, толстяк преобразился. Куда только делось его подобострастие и угодливость! Перед едва ли возможными здесь зрителями предстал властный и суровый «царь, Бог и воинский начальник» сего околотка. Даже необхватный живот, казалось, втянулся.

Всего через несколько минут, повинуясь свисткам дудки, извлеченной из складок обширных шаровар, двое полуголых матросов выволокли откуда‑то котел, мерзко воняющий безнадежно протухшей солониной, и волоком подтащили его к запертому на висячий замок люку в центральной части судна. Еще один матрос тащил высоченную стопку глиняных плошек, придерживая ее для верности подбородком, а четвертый – мешок с постукивающими, будто булыжники, сухарями.

Весь люк матросы, имея, видно, большой опыт перевозки «живого товара», предусмотрительно открывать не стали, отворив лишь запертую на засов дверцу, куда едва‑едва пролезала плошка. Оттуда сразу же просунулось несколько рук, и один из матросов принялся колотить по ним жестяным половником, грязно ругаясь по‑турецки. Суровые меры возымели свое действие, и руки тут же убрались, позволив одну за другой просовывать в отверстие плошки с отвратительного вида зеленоватым месивом, сдобренным кусочком осклизлого вонючего мяса очень неприятной расцветки, кишащим сваренными в кипятке червями, и сухари. Никаких ложек, не говоря уже о вилках, не полагалось.

Закончив раздачу, один из матросов, подобострастно склонившись, попросил у помощника капитана разрешения вызвать вооруженную охрану.

– Для чего это? – надменно поинтересовался Мустафа, прижимавший к носу платок, чтобы не ощущать вони испорченного мяса.

– Кувшин с водой в форточку не пройдет, господин, – склонился еще ниже матрос. – Нужно открыть весь люк…

– А зачем этим скотам вода? Пусть хлебают ту, которая просачивается в трюм через щели. Заодно и вам, лентяям, польза: меньше откачивать придется…

Захохотав над своей удачной шуткой, помощник капитана удалился под угодливое хихиканье, заложив руки за спину и больше обычного выпятив живот.

* * *

Через некоторое время Бекбулатов и его спутник мало‑мальски вникли в суть дел благодаря тому, что среди трех с половиной десятков невольников, ютившихся в тесном трюме – в основном пленных горцев и бедняков, проданных в рабство от безысходной нищеты своими же родственниками, – оказался молодой армянин, племянник богатого купца и судовладельца из Азау, так же, как и они, заманенный на борт обманом. Ашот Аванесян, несмотря на свои молодые годы, объездил со своим дядюшкой немало стран и бегло тараторил чуть ли не на десяти языках, включая немецкий и польский.

Фарук‑ага был известным по всему побережью Карадениз и Ассак – от Месембрии на западе до Анапы на востоке и от Трапезунда на юге до Азау на севере – работорговцем. Власти всех прибрежных государств, на словах боровшиеся с торговлей людьми, чтобы поднять свой имидж в глазах Европы (да‑да, вы не ошиблись: зарубежные инвестиции и членство в престижных международных организациях привлекательны не только для европейцев и не только в известных нам мирах), конечно, были хорошо знакомы с проделками сотен подобных фаруков, но щедро подмазанные, смотрели на творящееся беззаконие сквозь пальцы. Конечно, время от времени, уступая давлению возмущенных соседей, особенно если в сети работорговцев попадал какой‑нибудь путешественник из цивилизованных мест, то одного, то другого «торговца черным деревом» отлавливали, после чего с большой помпой и показательно казнили самыми изуверскими способами… Увы, на сложившуюся ситуацию это никак не влияло, а на место закончившего свои дни на колу или под топором палача отморозка тут же становилось несколько других. Как ни крути, а работорговля в этих не самых богатых и слабо развитых экономически местах издревле была самым доходным бизнесом…

– Но ведь вы, Ашот, не самый последний в Азау человек, – наивно удивлялся Владимир. – Как же Фарук‑ага осмелился вас похитить? Ведь не в последний же раз он посещает город?

– Конечно, не в последний, – грустно усмехался в ответ горбоносый красавец. – Более того, он в следующий свой приезд как ни в чем не бывало будет раскланиваться с дядей, расспрашивать его о здоровье, сокрушенно качать головой, сожалея о пропаже племянника… А меня к тому времени продадут в Стамбуле или Синопе, причем хорошо, если покупатель окажется турком или черкесом: останется хоть какая‑то надежда, что за меня с дяди запросят выкуп, вместо того чтобы сгноить где‑нибудь на рисовых полях или в подвале на подпольной фабричке, а вот если Миср, Ливия или Аравия…