Зазеркальная империя. Гексалогия (СИ) - Ерпылев Андрей Юрьевич - Страница 172

Не меньший фурор, правда среди женской части населения Хацапетовки, вызвало доселе не слишком‑то развитое в данной местности амурное искусство искушенного ходока…

Нет, утверждать напрямую, что «секса в области запорожского казачества нет», не взялся бы никто, но… Хотя и погоняли казаки хацапетовского казанову, проворного, несмотря на перемещение его «о трех ногах» (из‑за закованной в лубки ноги штаб‑ротмистру приходилось пользоваться костылями даже во время своих ночных похождений), изрядно, ветреные подруги, после того как запал ревности в их миленках иссякал, дарили их загрубевшим в боях и походах душам и особенно телам мгновенья ТАКОГО неземного блаженства…

Остальные нововведения «пришельца с небес» лежали между… Да не там, где вы подумали! И вообще, молчать, господа гусары!

* * *

– Может, все же останешься, хлопче? – поморщился в очередной раз Петр Охримович, которому эскулап Корневич перевязывал вскользь царапнутую польской пулей голову. – Нам ведь теперь прямая дорога на Смоленск. Ляхи‑то бегут не чуя ног…

Да, поляки, не ожидавшие такого напора, а главное, такой технической оснащенности и строевой выучки от презираемых ими казаков, обычно валивших напролом неорганизованной лавой, полагаясь исключительно на холодное оружие, бежали из Крестовин, не оказав практически никакого сопротивления. Казаки, пока наступательный запал не иссяк, взяли с ходу еще несколько разного рода населенных пунктов и остановились только верстах в пятидесяти за старой демаркационной линией. К сожалению, последовавшая за славной победой вакханалия ни в какие ворота не лезла…

– Увы, не могу, Петр Охримович. – Бекбулатов сокрушенно развел руками. – Я, господин атаман, должен продолжать свое путешествие. И так уже засиделся у вас…

Князь, хотя от пуль не бегал, слава богу, остался цел и невредим, если не считать натруженных с непривычки мышц правой руки, уставшей рубить и колоть. Цел он был физически, а, увы, не морально. При одном воспоминании о чужой крови после «крестовицкой сечи», сплошь покрывавшей клинок, лицо, одежду и шкуру коня, Бекбулатова – воина, как ни крути, иной эпохи и «дистанционной» войны – передергивало. После того как поток адреналина схлынул, Владимир тупо напился, даже не помня с кем и где, и, проспавшись, снова пил два дня кряду, стараясь стереть из памяти намертво засевшие там картины кровавой мясорубки, в которую обратился столь красиво начинавшийся поход. Жаль, что никак не удавалось забыть и о повальном грабеже и насилии, которым подверглось польское население…

– Ну, если засиделся… – Голопупенко снова поморщился от боли, причиняемой ему ловкими пальцами лекаря. – Потише не можешь……? Коня пользуешь, что ли……?

– Кони они молчат больше… – резонно и невозмутимо заметил Корневич, не прекращая своего занятия, – а не матерятся бесперечь, как некоторые.

– Вот так всегда!.. – горько пожаловался атаман своему старшине. – Значит, уезжаешь все‑таки?

– Уезжаю, – твердо сказал Владимир.

– Ну и добре, хлопче… Помог ты нам изрядно, так что если надумаешь вернуться или не заладится там у тебя чего… Милости просим.

– Хорошо. – Бекбулатов уже взялся за ручку двери. – До свидания?

– Прощай, хлопче… – страдальчески скривившись, покачал головой Петр Охримович, протягивая ему свою лопатообразную ладонь для прощания. – Бог знает, свидимся ли еще. Езжай с богом…

Владимир вышел во двор и принял уздечку у казака, державшего старшинского коня в поводу.

– В путь, господин историк? – спросил он бледного до синевы Пшимановского, едва сидевшего на второй, смирной, лошадке, презентованной ему из богатых польских конюшен. От поляка за версту несло сивушным перегаром: поражение своих соотечественников он воспринял еще тяжелее, чем Бекбулатов, и все эти дни не пытался «просохнуть» вообще.

Не дождавшись от спутника связного ответа, князь легко взлетел в седло и, не оглядываясь, тронул коня с места. Впереди лежала долгая дорога.

Дорога домой, как надеялся штаб‑ротмистр.

Еще томясь бездельем долгими зимними вечерами, он разложил по полочкам свои воспоминания и выстроил в одну цепочку: пропажа в Хоревске ротмистра Чебрикова в марте прошлого года, загадочная дверь, ведущая в никуда и закрывшаяся перед несчастным «гуру» Расхва‑ловым так не вовремя, свое внезапное появление в чужом мире… Если и существовала отсюда дорога домой, то лежала она только через ту самую железную дверь с глиняным тупиком за ней. А дверь та находилась в Хоревске, существует он здесь или нет. Не получится пройти в эту дверь – будем думать, как жить здесь до седых волос, а если получится…

Уже за околицей путников догнал Минька Королев и протянул Владимиру новенький автоматический карабин собственного производства и мешочек с патронами.

– Не поминай лихом, старшина! – выпалил он, отдуваясь.

– И ты, ракетчик, не держи зла, – рассмеялся князь, перегибаясь с седла, чтобы обнять на прощание «подручного», и протягивая ему тетрадку, исписанную долгими зимними вечерами. – Я тут тебе написал кое‑что… Конечно, я не специалист в этой области, но общие принципы ты, думаю, поймешь. Еще на Луну полетишь на своих снарядах! Только не сбивай больше никого себе на голову…

Когда Королев оторвал глаза от неровно исписанных страничек, которые казались ему божественным откровением, путники уже были далеко.

Счастливый казак долго еще махал им вслед, провожая взглядом две удалявшиеся фигуры…

9

День выдался не по‑апрельски неуютным, редкостно холодным и промозглым даже для петербургской весны, и так не слишком‑то теплой. По серому, как грязная пехотная шинель, низкому небу проносились растрепанные клочья облаков, казалось едва не касавшиеся Петропавловского шпиля. Время от времени начинал сыпать мелкий, как манная крупа, снежок, сужающий поле зрения до нескольких десятков метров.

Александр бросил взгляд на сине‑красные ряды своих улан, замыкавших полукаре войск, выстроившихся по периметру невеликой размерами новорожденной площади Александра IV, и испытал отеческое удовлетворение. Слава богу, ветер дул в спины неподвижно сидящим в седлах кавалеристам, а не сек колючей крупой щеки, как преображенцам и стрелкам Гвардейского экипажа, шеренги которых образовывали ножки огромной буквы «П», замыкавшей внутри себя бесформенную громаду памятника, скрытую до срока от глаз полощущейся под яростными порывами ветра парусиной. Самому ему, увы, ветер швырял полные пригоршни колючих снежинок прямо в физиономию, равно как стоявшим рядом с ним командиру Гвардейского Флотского экипажа барону Федору Георгиевичу Толлю – правнуку того самого, прославленного, исполняющему обязанности командира Преображенского полка лейб‑гвардии полковнику князю Леониду Михайловичу Горчакову и еще нескольким сотням приглашенных, как значилось в официальном релизе, «членов Государственного совета, Государственной думы, сенаторов, генералов и адмиралов, фрейлин и статс‑дам, губернских и уездных предводителей и представителей дворянства, петербургских, губернских и земских властей, выборных представителей сословий и общественных организаций, депутаций от учебных заведений и прочая».

Чего, однако, жаловаться: на пару шагов впереди стоял, заложив руки в белоснежных перчатках за спину, сам государь в шинели Преображенского полка, шефом и полковником которого по вековой традиции являлся, тоже не пряча лицо от снега и пронизывающих порывов ветра.

«Слава Всевышнему, государыня с цесаревичем не присутствуют при церемонии, – подумал Бежецкий, незаметно перенося вес тела с уставшей на другую ногу. Ему, конечно, еще со времен службы во дворце, да и по циркулировавшим вокруг свершающегося теперь события сплетням, было известно о прохладном отношении к затее мужа Елизаветы Федоровны, воспользовавшейся сейчас недомоганием сына, чтобы манкировать своим и его участием. – Холодрыга‑то прямо‑таки февральская! И это после теплой Пасхальной недели!»