Зазеркальная империя. Гексалогия (СИ) - Ерпылев Андрей Юрьевич - Страница 115

– Стойте! Прекратите это безобразие! – Забыв про все, едва стоящий на ногах Виталий всем телом, как огромная муха, колотился в оконное стекло, безуспешно ища и не находя задвижку. – Это же преступление!

В глубине сознания билась мыслишка, что, возможно, он каким‑то чудом попал на съемки исторического фильма, но слишком уж деловито и, судя по всему, профессионально действовал палач, а камеры и осветительные приборы отсутствовали...

«Нужно чем‑нибудь выбить окно! – промелькнула в одурманенном болезнью мозгу трезвая мысль. – И позвать на помощь».

Пока лейтенант суетливо рыскал по комнате в поисках подходящего предмета, натыкаясь то на старинный бронзовый подсвечник и тремя оплывшими свечами, то на непонятного предназначения сосуд, то на темное деревянное распятие, колокольный звон за окнами оборвался, а толпа восторженно взревела – стало ясно, что все кончено.

Тощая фигура в облегающих черных одеждах, вращаясь на натянутой как струна веревке словно юла, мучительно извивалась в нескольких сантиметрах от дощатого помоста, отчаянно пытаясь дотянуться до

него кончиками пальцев босых ног, а толпа восторженно ревела, подбрасывая в воздух шапки и трости. Сознание, дав Виталию досмотреть до конца кошмарную сцену, наконец милосердно оставило его...

– Хочу вас обрадовать, подпоручик, срок вашего вынужденного заключения, кажется, подошел к концу! – Звук голоса Кавардовского вырвал милиционера из тягостных воспоминаний. – Радуйтесь: завтра, самое большее – послезавтра мы выступаем в путь.

– А в чем дело? Вы достаточно насладились дикими нравами этого городишки? – съязвил лейтенант, массируя натертое браслетом запястье изрядно похудевшей руки. – Или уже собрали все, что плохо лежит?

Насколько мог понять постепенно оправившийся после тяжелой болезни Лукиченко (молодой крепкий организм взял свое, несмотря на практически полное отсутствие лекарств), Князь развернул тут бурную деятельность, исчезая на день‑два, порой ночами, постоянно притаскивая в дом увесистые пакеты, выскакивая на отрывистый стук в дверь, без сомнения условный... Один раз милиционер, на свою беду, застал его врасплох отстирывающим в тазике чужую кровь со своей одежды и был избит осатаневшим головорезом жестоко, едва не до полусмерти. Призрак проклятой виселицы, торчавшей перед ратушей в назидание возможным правонарушителям, все чаще вставал перед Виталием в ночных кошмарах: вряд ли здесь, казня преступников со средневековой непосредственностью, делали скидку их пособникам.

– Нет, подпоручик, просто наши друзья собрались на днях выступить в путь. А нам, – Князь выкладывал и выставлял на стол принесенную с собой снедь, между делом вскрывая банки, откупоривая бутылки и аккуратно нарезая изящными ломтиками хлеб, колбасу и ноздреватый сыр. Пользовался он при этом своим любимым ножичком, как всегда острым, словно бритва парикмахера. – Особенно задерживаться здесь тоже не стоит.

* * *

– А все‑таки, Сергей Владимирыч. – Жорка не отставал от Берестова с вопросами. – Чем вы здесь так прославились, что весь город вас знает?

– Да так... – темнил старик, уходя от прямого ответа. – Приторговываю я тут кое‑чем...

Ротмистр остановился и, повернувшись к «миропроходцу», сурово сдвинул брови:

– Надеюсь, это кое‑что не относится к разряду наркотических средств или чему‑нибудь подобному, господин Берестов?

– Господь с вами, Петр Андреевич! – замахал на него старик. – Страсти какие говорите! Не буду я на старости лет с заразой этой связываться.

– И все же!

– Да табак я, табак им привез! – сдался «миропроходец», опасливо отодвигаясь от ротмистра.

Оказалось, что в этом мире, открывшем заокеанские континенты слишком поздно, курения в привычном смысле так и не узнали. Пользовалась широким спросом дурманящая (скорее всего тоже с чем‑то наркотическим) жевательная смесь индийского и среднеазиатского происхождения, применялся для курения гашиша, хоть и запрещенного, но не очень строго, кальян, но самокрутку свернуть было просто не из чего, да и не находилось желающих.

Естественно, выпускающий изо рта клубы ароматного дыма пришелец вызвал всеобщий интерес. Лет на двести раньше его конечно же ждал бы костер или в лучшем случае плаха, но теперь... Просвещенные бергландцы, попробовав курева щедрого на первых порах Берестова, пришли в восторг. Еще бы: если примириться с вызывающим по первости отчаянный кашель дымом, то эффект выкуренной сигареты был сравним с доброй кружкой крепкого пива! Однако Сергей Владимирович тут же столкнулся с чуждым благотворительности нравом своей подруги.

Харчевня тетушки Штайнбек (по совместительству также и постоялый двор) мгновенно превратилась в курильню. За умеренную плату каждый посетитель кроме кружечки пива, стопки настойки и приличной закуски мог теперь насладиться и трубочкой, набитой руками одной из дочерей трактирщицы. Нужно ли упоминать, что первая в Бергланде трубка была также изготовлена золотыми руками «миропроходца»?

Привлеченный новыми ощущениями городской люд тут же потянулся в гостеприимный дом под вывеской, украшенной дымящейся трубкой, немало увеличив доход трактира и благосклонность вдовой трактирщицы к приблудному иностранцу.

С властями, мирскими и духовными, проблем не возникло: герр Рейндорф, бургомистр Блаукифера, приходился почтенной Амалии Лизелотте Штайнбек кумом, а пастор Циглер, мужчина весьма жизнелюбивый и увлекающийся новыми веяниями, стал одним из первых адептов курения в Бергланде...

– О‑о, да вы умеете жить, господин Берестов!

– Стараемся помаленьку... – засмущался «миропроходец», польщенный похвалой ротмистра.

Отряд приближался к переходу, противоположному тому, через который они попали в гостеприимный Бергланд.

Задержаться в Блаукифере пришлось на четыре с лишним недели: зима в этом году здесь выдалась снежная, а так как добраться до известной Берестову точки, где существовали другие ворота в иной мир, можно было только по абсолютному бездорожью, приходилось ждать, пока сугробы хотя бы немного сдадут под напором весеннего солнышка. К счастью, вьюга, пришедшаяся на первый день пребывания здесь, оказалась последней.

Проведенное на постоялом дворе фрау Штайнбек время не осталось для путешественников потерянным.

Во‑первых, пришел в норму после гостеприимных объятий хоревской милиции Жорка, причем выздоровлению немало способствовала та немалая коллекция совершенно незнакомых ему доселе монет, собранная при содействии доброй фрау Штайнбек и Берестова, являвшегося единственным доступным здесь Конькевичу экспертом по потусторонней нумизматике. Выздоравливающий готов был целыми днями просиживать над разложенными на столе богатствами, без конца перекладывая и сортируя монеты то по незнакомым странам, то по датам выпуска, то по номиналам и рассуждая при этом о будущем каталоге, что должен прославить его имя. Единственным благодарным слушателем оставалась, увы, преданная Валя, неотлучно находящаяся при больном.

Во‑вторых, ротмистр, Николай и Берестов выяснили, что тот переход, на который так надеялся Чебриков, здесь отсутствует напрочь.

Возможно, он и существовал на том же самом месте, и даже место это удалось идентифицировать с точностью до двух метров, но находилось оно в девственном лесу, копать в котором, даже если бы земля не промерзла насквозь, оказалось затруднительно.

Старик тщательно пометил место, указанное ему графом (опирающимся не только на память, но и на показания одного из своих хитрых приборов), зарубками на стволах берез, заявив, что после того, как проводит Чебрикова до дома, «вернется и докопается до него, заразы, во что бы то ни стало». Оставалось надеяться, что переход в этом месте отыщется быстро – больно уж живописно и нетронуто выглядела роща.

И в‑третьих, Александров решил для себя мучительный вопрос: возвращаться ли назад или последовать за новыми друзьями. В родном мире его в лучшем случае ждало позорное увольнение, затем полунищенское существование изгнанного с волчьим билетом, а здесь по крайней мере ожидались приключения, так как Берестов клятвенно заверил, что доходил до пятого перехода...