Роковая красавица (Барыня уходит в табор, Нас связала судьба) - Туманова Анастасия - Страница 37

Илья уже возмущенно взмахнул рукой, собираясь протестовать, но за спинами цыган послышался веселый скрипучий голос:

– А ну-ка, покажите мне этого барина!

Женщины с радостным гомоном расступились, и к Илье, прихрамывая, подошла старая Стеха. Из-под овчинного полушубка была видна вылинявшая красная юбка, старый зеленый платок окутывал голову и плечи женщины, съезжал на лоб. Черные, слезящиеся глаза улыбнулись Илье.

– Ну что, дорогой мой, миллионщиком заделался? Родню таборную совсем позабыл?

– Стеха… – Илья упал на колени, уткнулся лицом в холодную морщинистую руку. Старуха улыбнулась одними глазами, погладила его по голове.

– Встань, парень, встань. Вон Корча идет.

Илья вскочил – и тут же оказался в объятиях деда Корчи. От старика пахло луком, дегтем, крепким лошадиным потом и дымом – горьким дымом костра, и от этого запаха у Ильи перехватило дыхание. Как же давно он их не видел!..

– Откуда вы? Откуда?

– В Ярославль едем, на свадьбу. Через Москву проездом, вот и решили к тебе заглянуть… – Корча отстранил его, глянул в лицо, одобрительно похлопал по плечам. – Ты-то как здесь, парень? Нам сказали – князем заделался, большие рубли имеешь.

– Да, слава богу, ничего, – как можно равнодушнее сказал Илья, отчаянно жалея, что стоит перед цыганами в своем драном зипуне, воняющем конским навозом. Таким они его и в таборе видели, вместе ведь орали и махали кнутами на ярмарках… А вот посмотрели бы они на него в хоре! Увидели бы казакин, сапоги с блеском, золотую цепь и перстни! Но тут на крыльцо выбежала Варька, и Илья понял, что дела не так уж плохи. На сестренке было бархатное платье цвета бордо и переливающаяся персидская шаль, накинутая через плечо. На шею Варька умудрилась навесить все свои золотые цепи и кулоны, и они болтались перепутавшейся гроздью, свешиваясь до самого пояса. В ушах у Варьки были огромные серьги, а надела ли она кольца, Илья не сумел рассмотреть: руки сестры были по локоть в тесте.

– Чаялэ, да где вы там? – полусердито закричала она. – Кто обещал помогать? Ой, Илья, ну слава богу, наконец! Илья, они до завтра у нас побудут! Все – и Стеха, и Пашка, и Фешенька… Девки уже в лавку побежали, я такой жар-пар развела!

– Годьвари![41] – похвалил ее Илья. И шагнул вслед за дедом Корчей в дом.

В комнате за широким столом Макарьевны сидели мужчины. Илья увидел и кривого Пашку в пестрой повязке через глаз, и лучшего друга Мотьку, и дядьку Сиво с длинным грустным носом, и двух братьев, Ваньку и Ваську, лихих конокрадов по прозванию «Ветры в поле». При виде Ильи они повскакали с мест, кинулись к нему:

– Илья! Чтоб мне света не дождаться! Смоляко!

– Как ты, морэ? Как живешь? Не скучаешь без кибиточки своей?

– Сказали, в хоре глотку дерешь – правда, что ли? Не женился еще? Мы тут тебе присмотрели одну, из наших же, старого Чоро дочка…

– Гнедых своих продал, не прогадал? Левая у тебя вроде прихрамывала…

– А слыхал, что нашего Саньку посадили? И добро бы задело, а то ведь за драку, дурака! Шесть человек детей оставил, жену! Совсем голов у цыган не стало!

– Ау нас так тебя вспоминали, когда под Смоленском встали, так вспоминали! Ох, и лошадочки же там, дэвлалэ, дэвлалэ… Кроме тебя, никто бы не взял!

Перед Ильей вертелись знакомые смуглые физиономии, блестящие глаза, ухмылки, белые зубы. Спина и плечи уже трещали от похлопываний и объятий. Илья едва успевал отвечать направо и налево, что живут они хорошо, что гнедых продавать он пока не стал и что он не женится под ружьем даже из уважения к старому Чоро. Наконец наобнимались, наорались, успокоились, полезли обратно за стол. Илья уже по второму разу слушал новости, узнал, что сестру Ваньки Жареного Таньку выдали за богатого цыгана-коновала из Орла, что Пашка и Сиво подрались спьяну на свадьбе из-за какого-то пустяка и не разговаривают по сей день, что у Чоро умерла жена, и старик ломает голову, как распихать по мужьям четверых оставшихся девок, что надо же иметь совесть и помочь родственнику, девки-то очень даже неплохие, вон хоть бы Ташка, погляди сам, какая красота подросла, а всего-то четырнадцать… Илья из вежливости поглядел. Ташку он помнил воробьенком, девчонкой-подлеточкой, бегающей по табору в рваном платье. Сейчас Ташка стояла вместе с женщинами, помогала Варьке резать капусту. Когда Илья взглянул на нее, обернулась. На него с вызовом, в упор посмотрели черные глазищи из-под стрел-бровей. М-да, неплоха…

– Красавица-девка, Илья! – стучал себя кулаком в грудь кривой Пашка. – Посмотри на глазки, на волосы! Фигуристая, как лошадка беговая! Я бы за такую трех коней дал! Нет, двух… двух коней и жеребчика! А добычливая, ловкая – настоящая цыганка, козла за корову на базаре сбудет! Мать-то ее, Билю, помнишь? Лихая была гадалка, всю семью кормила… Подумай, морэ!

– Отвяжись, – поморщился Илья. – Что ты так для Чоро стараешься? Должен ты ему, что ли?

– Дурак, – обиделся Пашка. – Не для старика, а для тебя стараюсь. Нам уж тут рассказали, что ты на ноги хорошо встал. Теперь можно и о семье думать, цыган ведь! Бери жену, морэ, заводи свой дом, семью начинай! Детей пора делать!

– Успеется… – отмахнулся Илья.

Пашка с досадой взмахнул руками, набрал было воздуху для новых уговоров, но сидящий рядом дед Корча опустил на Пашкино колено тяжелую ладонь, и тот умолк. Цыгане поторопились заговорить о другом.

Цыганки суетились на кухне. По дому плыли запахи жареного мяса, тушеной капусты, пирогов. То и дело кто-то из женщин пробегал через горницу в сени с исходящим паром котлом, ведром соленых грибов, ковшом молока. Там же крутились дети, все звенело от голосов, смеха, воплей и генеральского гласа Макарьевны:

– Эй, неси воду! Соли много не сыпь! А кто это куру щипать начал и не кончил? Эх вы, ворожеи базарные, откель у вас только руки растут! Живо дощипывайте да в печь ее, мужичье голодное сидит!

– Макарьевна! Эй, Макарьевна! – позвал Илья.

Хозяйка появилась из кухни красная и распаренная, вытирая лоб углом фартука.

– Чего тебе, чертогон?

– Скажи нам романэс![42] – Илья подмигнул цыганам.

– Да ну тебя! Нашел скомороха! – отмахнулась было Макарьевна, но стол взорвался голосами:

– Скажи, хозяйка!

– Мы все просим!

– Уважь общество!

– Это вы, что ли, общество, черти немытые? – фыркнула Макарьевна. Подумала, подбоченилась и выпалила на одном дыхании: – Пэ-кхэр-ловэ-нанэ-о-хандвало-кэрдя[43].

Миг ошеломленной тишины – и хохот, чуть не обваливший потолок. Цыгане хватались за головы, падали друг другу на плечи, держались за животы. Из кухни прибежали испуганные женщины. Илья, едва справляясь с душившим его смехом, спросил:

– А что сказала – знаешь?

– А то! – обиделась Макарьевна. – По-человечески это – «Желаю доброго здоровья!»

Цыгане в изнеможении попадали головами на столешницу. Макарьевна, скрестив руки на груди и выпятив губу, презрительно наблюдала за этим весельем. Затем махнула рукой:

– Заржали, жеребцы… тьфу! – и величественно удалилась на кухню.

А вытирающему слезы Илье достался сердитый взгляд деда Корчи:

– Не стыдно тебе, безголовый? Старая ведь гаджи…

– А чего я-то?.. – осекся он. – Это же Кузьма ее выучил. Она сама к нему пристала: хочу, мол, по-цыгански хоть два слова знать. Вот – знает теперь…

Женщины принесли жареное мясо – духовитые, горячие, сочащиеся коричневым жиром ломти. Счастливая Варька бухнула на стол блюдо с курицей, заулыбалась гостям:

– На здоровье! Если б мне знать, что вы все в гости будете, – еще лучше бы приготовила!

– Не пристроил ее еще? – тихо спросил Илью дед Корча, принимаясь за мясо.

– Нет пока, – нехотя отозвался Илья. – Да ей и так неплохо.

– Не жалеешь, что в город ушел?

Илья задумался, не зная, что сказать. Старик цыган ждал, посматривая из-под седых бровей блестящими, внимательными глазами. Но Илья так и не успел ответить ему – в сенях снова хлопнула дверь. Знакомый голос поприветствовал всю компанию: