Роковая красавица (Барыня уходит в табор, Нас связала судьба) - Туманова Анастасия - Страница 33

– Слушай, чего это наши-то… Ведь вроде гаджэ в доме…

– Не обращай внимания, – отозвался тот. – Эти так любят, нарочно просят, чтобы мы петь не становились. Нравится им, что они здесь свои… Играть будешь? Нет? Ну так, сделай милость, не порть карту, у тебя глаз нехороший.

Илья, не споря, отошел, сел на пол возле дивана, взял в руки гитару и, делая вид, что поправляет настройку, прислушался.

– Так что же, Серж, ты решился окончательно? – спросил капитан Толчанинов. Он был старше других присутствующих офицеров, в черных гладких волосах блестела седина, около карих, насмешливо сощуренных глаз собрались мелкие морщинки. Илья знал, что Толчанинов уже давным-давно свой человек у цыган, что он приходит сюда запросто и иногда даже неделями живет в Большом доме, ночуя в нижней комнате на продавленном диване и никого этим не стесняя. Цыгане рассказывали, что в молодости Толчанинов был до смерти влюблен в солистку хора, дочь Глафиры Андреевны, красавицу Таню Конакову. Но Танюша отдала руку и сердце блистательному кавалергарду Налимову и укатила с ним в Париж. Толчанинов страшно мучился, бросил карьеру, пил запоем, чуть не застрелился, но потом, по выражению Глафиры Андреевны, «передурил» и страдания бросил. Затем грянула вторая турецкая кампания, Толчанинов носился со своей ротой по Балканам, бил турок, мадьяр, гуцулов, брал Плевну, мерз в Карпатах и форсировал Дунай. В Москву вернулся георгиевским кавалером, героем и законченным циником. Московские кумушки с воодушевлением кинулись сватать Толчанинову девиц, но тот ловко увертывался от женитьбы, говоря, что подобные развлечения ему уже не по возрасту и не по карману. На темном, сожженном загаром лице Толчанинова навсегда, казалось, застыло насмешливое выражение. При разговоре он то и дело поднимал ко рту длинную мадьярскую трубку, с наслаждением затягивался, выпускал дым, и речь капитана из-за этого казалась медленной.

– Решился давно, – улыбнулся Сбежнев. – Будь моя воля, увез бы Настю под венец еще на Покров. Но Яков Васильевич только сейчас дал согласие.

– И все же, mon ami, это опрометчиво, – пожал плечами Толчанинов. В его глазах блестела ироничная искорка, было непонятно – серьезен он или потешается. – Не хмурься, я говорю на правах старого друга и из искреннего расположения к тебе. Настя – хорошая девушка, великолепная певица, красавица – никто не собирается с этим спорить. Пожалуйста, забирай ее в Веретенниково, живи, сибаритствуй… Но жениться?.. Для чего подобные жесты? Зачем шокировать свет? Москва и так гудит после выходок Воронина. У него тоже шальная голова, но даже он не додумался сделать Зине предложение. А ей, разумеется, в голову не пришло этого предложения требовать. Я не хочу казаться старым занудой и долбить тебе прописные истины, но ты – дворянин, Сбежневы – известнейшая фамилия, старинный дворянский род…

– Большая честь, да нечего есть, – рассмеялся Сбежнев. – Финансовые дела мои, Владимир Антонович, возмутительно плохи. Московские барышни из благородных семейств предупреждены своими маменьками и опрометчивых амуров мне не обещают…

– Серж, не мели чепухи! – сердито отозвался Толчанинов. – Дела, в отличие от женитьбы, – вещь поправимая. Поедешь весной в имение, выгонишь управляющего, займешься хозяйством сам, выпишешь книги и журналы по сельскому хозяйству из-за границы… Через год-другой дела наладятся, и ты снова – выгодный жених. А Настя на это время с удовольствием составит твое общество. Она – славная девочка, и я даже понимаю тебя, мой милый, но… каждому свое.

– Да, а сорок тысяч? – рассмеялся молоденький Строганов. – Серж, поделись секретом! Господа, в самом деле, где можно взять сорок тысяч на выкуп хорошенькой цыганочки при таком отвратительном положении финансов?

– Никита, перестань, право, – улыбнулся Сбежнев. – Уж ты-то хорошо знаешь, откуда они взялись. Мы с тобой носились по всей Москве, занимая деньги.

– Сорок тысяч, боже правый! – усмехнулся капитан. – Яков Васильич, ей-богу, не продешевил. Как будто всю жизнь, старый леший, сватает своих красавиц за столбовых дворян.

– Будто и раньше не было таких случаев! – неожиданно вспыхнул Сбежнев, и сидящая рядом Настя обеспокоенно взяла его за руку. – Вспомни графиню Ланскую, вспомни Нащокину…

– М-м-м-гм… – неопределенно промычал Толчанинов. – Что-то не припомню, чтобы этих «графинь» водили с сужеными вокруг аналоя… Впрочем, вру. Был случай с Толстым-Американцем…

– «В Камчатку сослан был, вернулся алеутом»? – обрадованно процитировал маленький Строганов.

– Ну да, именно с этим. Хотя сей граф, кажется, был наполовину умалишенным. Играл, пил, дрался, будоражил Москву, а под занавес женился на своей подруге, цыганке Прасковье. И то лишь после того, как она уплатила все его карточные долги. Если тебя, мой милый, прельщает подобный карьер…

– Владимир Антонович! – Сбежнев порывисто поднялся с места, его синие глаза потемнели. – Вы… вы – мой друг, но я не буду терпеть…

– Полно, полно, Серж… Успокойся. – Капитан Толчанинов смущенно крякнул, тронул Сбежнева за рукав. – У меня в мыслях не было обидеть тебя или Настю. Все это, конечно, очень благородно…

– Благородство тут ни при чем, – с досадой ответил Сбежнев. В большой комнате повисла неловкая тишина. Настя, добела закусив нижнюю губу, смотрела в стену. Сбежнев виновато поцеловал ее пальчики. – Мы расстроили тебя, Настенька? Ты совсем не весела сегодня.

– Я с вами всегда весела, – не оборачиваясь, ответила Настя. – Сами знаете.

– А раз весела, что же не поешь? Боже мой, господа! – вдруг спохватился Сбежнев, и на его лице снова появилась озорная, мальчишеская улыбка. – Я совсем забыл, зачем позвал вас сегодня! Видите ли, цыгане не устают хвастаться новым тенором хора…

– Да? – заинтересовался Толчанинов, вместе со стулом поворачиваясь к столу. – И кто же это? Почему мне ничего не известно? Яков Васильевич, как же тебе не стыдно?! Скрыл от старого друга новое приобретение!

– Это приобретение пока мало известно Москве, – расхохотался Сбежнев. – Хотя что я говорю… известно, очень даже известно, даже на один день попало в газеты! Оно чуть было не задушило нашего Ваню Воронина! К счастью, вовремя оторвали…

Илья почувствовал, что пол закачался у него под ногами. На лбу выступила испарина, он дико осмотрелся вокруг, соображая, в какое окно лучше выскочить… но рядом стоял и ржал во все горло Митро, чуть поодаль заливался дробным смехом Кузьма, сдержанно улыбался Яков Васильевич, хохотали, держась за бока, цыганки. Ничего не понимая, Илья ткнул локтем в бок Митро:

– Арапо, гаджэ что – знают?!

– Знают, конечно… – Митро вытер ладонью выступившие слезы. – Да ты не бойся. Это свои, никому не сболтнут. А князь Сергей Александрыч и вовсе могила. Ты сам слышал, он про нас все знает. Хороший человек, хоть и гаджо, дай ему бог здоровья… Да ты чего стоишь? Иди туда, бери гитару. Ведь они тебя слушать пришли!

– Чего петь-то? – перепугался Илья.

– Да хоть что-нибудь. «Не тверди» пой.

– Илья, поди к нам, пожалуйста! – позвал Сбежнев. – Вот, господа, Илья Смоляков, прошу любить и жаловать. Дитя табора, знатный барышник, в хоре не так давно, но уже успел наделать много шуму. Правда, он за что-то сердит на меня сегодня. Может, и совсем не станет петь.

Илья покраснел. На всякий случай поклонился. Покосился на Якова Васильевича и спросил:

– Чего изволите, барин?

Синие глаза Сбежнева смеялись.

– Зови меня Сергеем Александровичем. Видишь, мы о тебе уже наслышаны. Настя только и говорит что о твоем чудесном голосе.

Вздрогнув, Илья взглянул на Настю. Та смотрела на него прямо, спокойно, не выпуская из ладоней руку Сбежнева. Улыбнувшись, сказала:

– Спой господам, Илья. То, что в прошлый раз пел. «Не тверди». Я повторю.

Сзади подошли Митро и Кузьма с гитарами. Илья вздохнул. Привычно подумал: и чего в таборе не сиделось?.. Взял дыхание, запел, глядя в дальний угол.