Роковая красавица (Барыня уходит в табор, Нас связала судьба) - Туманова Анастасия - Страница 30

– Гашка! – топнув об пол ногой, вскричала Настя. – Где ты?!

– Я здесь… – раздался придушенный писк из угла, и растрепанная Гашка выпрыгнула в свет свечей.

Вслед за ней шагнул Воронин. Он был без сюртука, распахнутый ворот рубахи открывал грудь с блестевшим в тусклом свете золотым крестом. Лицо его было искажено яростью.

– Кто вас звал?! – выкрикнул он. – Вон отсюда! Пошли прочь!

– Чайо, уджа…[34] – пробормотал дядя Вася, и Гашка метнулась к хору. Оказавшись среди цыганок, она совсем по-детски, морща нос, расплакалась и, хватая за руки то одну, то другую, всхлипывала:

– Я честная, ромалэ, честная, честная… Я не пускала… Чтоб мне умереть, чтоб меня мама с того света прокляла, я – честная…

– Васька! – Воронин ударил кулаком по столу. Покачнувшись, едва удержался на ногах. – Ты сума сошел? В чем дело? Или тебе не заплатили, сукин сын?!

– Дядя Вася, отдай деньги! – приказала Настя.

На лице дяди Васи отразились все муки ада. Он медлил, стараясь не смотреть на цыган. Илья стоял рядом и видел, как каменеет лицо Насти, как презрительно сжимаются ее губы.

– Тьфу, продажная шкура! – впервые на памяти Ильи выругалась она. Выхватила из рук дяди Васи пачку смятых кредиток и швырнула их на стол. – Заберите, Иван Аполлонович! Мы вас за своего держали, сколько раз к себе в дом приглашали, сколько раз без денег пели для вас, а вы… Вы за девочку перед богом ответите! И за Зину, за Зину нашу тоже! Она из-за вас… да сами знаете! Грех вам!

Воронин изменился в лице. Качнулся к цыганам, в его руке мелькнуло что-то, и Илья, еще не поняв, что это, услышал пронзительный визг Стешки:

– Хасиям, ромалэ!

Крик прозвучал в полной тишине. Цыгане застыли, не сводя глаз с пистолета в руке графа. Воронин стоял, широко расставив ноги, качаясь, едва удерживая равновесие. На его лице прыгала кривая усмешка, пистолет был направлен прямо в грудь Насти. Та, побледнев, подняла руку, замерла. По белому лицу графа бежал пот, сумасшедшие глаза смотрели поверх голов цыган в черный угол. Он что-то хрипло бормотал, не переставая бессмысленно улыбаться, и из невнятной речи Илья уловил только имя Зины.

«Выпалит… Ей-богу, выпалит… В туза с десяти шагов попадает…» Илья, как и все, боясь шевельнуться, мельком вспомнил, что его Варька, слава богу, застряла где-то в дверях. Кричать было нельзя, шагнуть в сторону – страшно. Как во сне, Илья подумал, что не успеет ни оттолкнуть Настю, ни выдернуть ее из-под дула пистолета. Да даже если бы и успел… Гаджо выстрелит и непременно зацепит кого-то из цыган. Много он соображает, спьяну-то. Разве что, может… Все внутри вдруг подобралось, сжалось в комок, как в ночном поле, возле чужого, всхрапывающего и недоверчиво косящегося жеребца. И когда Воронин, поднимая пистолет, что-то сдавленно выкрикнул, Илья прыгнул.

Грянул выстрел, отчаянно заверещал кто-то из цыганок, Илья и граф, сцепившись, покатились по полу. Сквозь бьющий в виски жар Илья видел, как переворачиваются стулья, вдребезги разбивается оконное стекло, как ползет на пол вместе с посудой и смятыми деньгами скатерть, как летит на пол канделябр со свечами. «Спалим к чертям ресторан… – мелькнуло в голове. – Яков Васильич убьет…» Последнее, что помнил Илья, – перекошенное, белое лицо графа Воронина, лежащего на полу.

Он очнулся в бешено несущихся санях. Копыта лошадей грохотали по мерзлой мостовой, визжали полозья, в лицо летел снег. Илья почувствовал, что лежит на холодном, жестком дне саней, что голова его – на чьих-то коленях, что где-то рядом плачет Варька и гремит ругань Митро:

– Да погоняй же, черт, живей! По червонцу за версту даю, каторжная морда, гони!!!

Тут Илья разом вспомнил все.

– Эй, морэ, наши все живы? Гаджо стрелял, я слышал! Все живы? Где Настя, что с ней? Она впереди стояла, перед ним прямо стояла, она…

– Я, Илья, здесь, я живая… Не кричи, прошу тебя… Молчи.

Только сейчас Илья понял, на чьих коленях лежит его голова. Встрепенулся было вскочить, но Настя удержала его:

– Сиди, не шевелись… Ты же графа чуть не задушил! Христом-богом прошу, не высовывайся, увидят!

Откуда-то сбоку появилась Варька, заревела в голос, прижимаясь к брату всем телом, как испуганный зверек:

– Дэвла, дэвла… Что ж с нами будет-то… Барина чуть не убили… А ежели помрет?.. Ой, пропали наши головы, пропали-и-и…

Илью начало колотить. Господи… Как же так вышло? Он, таборный цыган, чуть не отправил на тот свет настоящего, всей Москве известного графа, которому ничего не стоит сдать за это в каторгу весь хор… Ох, все, пропал, к чертовой матери пропал… А с Варькой-то что будет, куда ее-то?.. Весь дрожа, Илья уткнулся в колени Насти.

– Дэвла… Настя… чайори… Что же будет?

– Ничего, Илья… Ничего, морэ… – Настя гладила его по голове, и Илья чувствовал, что ее руки тоже трясутся. – Митро знает, что делает, все уладится, молчи…

Шепот ее рвался, пропадал куда-то, перебивался оглушительным стуком копыт по ледяной земле. Сверху летел снег, набивался за ворот, в волосы, ветер свистел в ушах. Оставалось лишь прятать лицо в ледяных складках атласного платья да молиться богу.

Сани остановились в темном, без единого фонаря, проулке. Митро спрыгнул на тротуар, сунул извозчику комок мятых денег:

– Ну, каторга, не видел ты нас!

– Знамо дело, – прогудели басом.

Митро, как ребенка, взял на руки плачущую Варьку и вместе с ней исчез в темноте. Илья выбрался из саней, но земля тут же качнулась под ногами.

– Что ты, морэ? – тихий голос рядом. – Идти можешь?

Настька… Почти невидимое в темноте лицо, огромные провалы глаз. Она в одном платье, даже шали нет, волосы прядями рассыпались по плечам. Дыхание горячее, жжет щеку, ледяные пальцы ищут его руку. Сон ли? Явь? Пьяная горячка?

– Настя, слушай… Что будет теперь, не знаю. Может, нам с Варькой теперь с Москвы съехать придется, так ты бы… Ты бы не сердилась на меня, а?

Короткое молчание.

– За что, глупый?

– Что вчера про деньги сказал. Обижать тебя не хотел.

– Я знаю.

– Я тебя все равно замуж возьму, – хрипло сказал Илья. – Плевать мне на Сбежнева. Пойдешь?

– Нашел время свататься… – Настя шагнула в сторону. – Идем, Илья, ты замерзнешь.

– Куда… идем?

– Митро знает.

– Эй, где вы? – послышался недовольный окрик из темноты.

Настя дернула Илью за руку:

– Живо.

Темные сугробы, низкий забор, крыльцо в две ступеньки, черная дверь, приоткрывшаяся навстречу. Илья шагнул внутрь, пошел вслед за удаляющимся огоньком свечи. Где-то впереди раздалась цыганская речь, и, услышав ее, Илья почувствовал, как с сердца падает камень. Свои… Слава богу – свои!

Свеча горела на столе в маленькой комнате с низким потолком. Остановившись на пороге, Илья увидел дощатый пол, застеленный потрепанным ковром, большую печь, полати, на которых виднелись черные головки спящих детей. У стола замерла старуха цыганка. Ее блестящие, как у мыши, глаза не мигая смотрели на стоящего перед ней Митро.

– Где Коля, пхури?[35] – спрашивал тот.

– В Ярославле, по делам. – У старухи был низкий, скрипучий голос. – И Ефимка с ним.

– Ты одна?

– Две невестки да дети. Чего хочешь, серебряный?

– Двоих наших подержи у себя. Никто знать не должен.

– Не узнают. – Старуха отстранила Митро и зашаркала к двери.

Илья увидел ее лицо – морщинистое, коричневое, с крючковатым носом и густыми черными, как у молодой, бровями. Приблизившись, старуха спокойно спросила:

– Убил кого, чаво?

Илья вздрогнул:

– Нет.

– Не врешь?

– Не вру.

– Ляжешь вон там. Самовар сейчас будет.

Сказала – и отошла, скрывшись в темноте полатей.

Илья увидел широкие нары, покрытые лоскутным одеялом, из-под которого виднелись две подушки – синяя в горошек и красная в желтых бубликах. В углу нар уже лежала, свернувшись в комок, Варька.