Роковая красавица (Барыня уходит в табор, Нас связала судьба) - Туманова Анастасия - Страница 25

– Да чтоб тебе пусто было! Держи лошадь, вахлак, смерти нашей хочешь? Настька, ты живая? Эй, Настька, Настька! Куда ты?! – Стешка вскочила на ноги, но было поздно: Настя выпрыгнула из саней и побежала вниз по Живодерскому переулку.

В узком переулке – кромешная тьма. В низеньких, скрытых заснеженными деревьями домах – ни одного огня. Изредка взлаивают собаки, свистит ветер, пурга бьет в лицо. Стешка, надвинув до самого носа ковровую шаль, догнала Настю, уцепилась за локоть:

– С ума сошла! Куда ты?

– А ты что, не слышала еще? – Голос отворачивающейся от ветра Насти звучал глухо. – Воронин женится… Все наши знают, вчера отец с тетей Машей весь вечер говорили…

– На нашей Зинке? – недоверчиво спросила Стешка.

– Если бы… На генерала Вишневецкого дочке. Вчера помолвку объявили. Воронину же дела поправлять надо, от Аполлона Георгиевича долгов на полмиллиона осталось. Кто их выплатит? А у Вишневецких дочь одна, генерал за ней триста тысяч дает, да дом доходный, да имение под Богородском… Я думала, ты знаешь!

– Ну дела… – озадаченно протянула Стешка, вглядываясь в конец переулка, где уже виднелся дом Зины Хрустальной. – Ты смотри, у нее во всех комнатах свет горит! Ой, Настька… Ну тебя, пойдем домой, а? У тебя же жар, дура, пойдем! Женится, венчается, причащается – нам какое дело? Нам эта Зинка и не родня даже, это она врет, что ее мать Якову Васильичу племянница, я точно знаю, что нет. Пойдем домой, а…

– Отстань! – Настя побежала к дому.

Крики, доносящиеся оттуда, становились все отчетливее. Уже можно было разобрать голос – вопила горничная Зины, рябая Фенька:

– Ой, господи, ой, Богородица Пречистая, ой, маменька… Да отоприте же, Зинаида Лексеевна, отоприте, душенька, не стращайте меня! Зинаида Лексевна, я за будошником, ей-богу, побегу-у-у…

Ворота были распахнуты настежь, снег еще не замел широкие полосы, оставленные полозьями саней графа. Синели натоптанные следы. На снегу валялись вещи – платья, ротонды, салопы, шубы, шали. Среди них на четвереньках, путаясь в юбке, ползала Фенька. Она бестолково пыталась сгрести одежду в кучу, затем бросала ее, кидалась к крыльцу и барабанила в дверь:

– Зинаида Лексевна, отворите! Отворите, Зинаида Лексевна! Ой, что ж это делается, православные, поможьте-е-е…

Настя промчалась через двор, наступая на шали и платья, взлетела на крыльцо, встряхнула Феньку за плечи:

– Чего кричишь?

– Ой, Настасья Яковлевна! – изумилась горничная. – Откудыть вы?

– Что случилось, дура?!

Фенька мешком повалилась в снег и завыла:

– Ой, беда-а-а-а… Ой, граф Иван Аполлоныч нас с барыней бросили-и-и… Ой, и чево ж нам, горемычным, теперя делати-и-и-и…

О помолвке графа Воронина Зина узнала вчера. Всю ночь она проплакала в подушку, утром выглядела ужасно, и Фенька целый день восстанавливала хозяйке цвет лица с помощью льда из погреба, сметаны и пудры. Вечером приехал Воронин. Зина приняла его в гостиной – затянутая в черное бархатное платье, бледная, замкнутая и похожая, по словам подглядывавшей в замочную скважину Феньки, «на каменный статуй». Самого объяснения Фенька не слышала: граф и Зина не повышали голоса. Через десять минут Воронин вышел было, но с полпути вернулся.

– Хотели Зинаиде Алексеевне ручку поцеловать, так они не далися, – спешила рассказать подробности Фенька. – Вырвалися, еще больше побелели и ти-и-ихо так что-то сказали. Я не слыхала чего, но их сиятельство весь зеленый сделались, из дома как ошпаренный выскочили да кучеру закричали: «Пошел, мерзавец!» Тот – по лошадям, и только их и видели. А Зинаида Алексеевна как ума лишились – ну шмотья в двери выбрасывать… «Не надо мне! – кричит. – Ничего от него не надо, пусть ей дарит, пусть ей все отдаст!» Я голосю, в ноги ей бухаюсь. Хоть шубу, кричу, соболью пожалейте, ведь большие деньги плочены… Куды там! Полетела и шуба, и две ротонды лисьих, и салоп черно-бурый… Слава царице небесной, до золотишка не добралась…

Настя повернулась к дому. Из-за запертой двери не доносилось ни звука.

– А как последнее выкинули – заперлися, – рыдая, поведала Фенька. – Я-то, дура, барахлишко побегла собирать и не заметила… Адверь-то хлоп – и все! Я – стучать, вопить… Откройте, кричу, грех это смертный…

– Что – грех?.. – одними губами спросила Настя. И опрометью кинулась к двери. Грохот кулаков по мерзлому дереву сотряс тишину дома. – Зина! Открой! Открой, это я, Настя! Отвори, бессовестная, что ты вздумала?! Отопри!

Дом молчал. Фенька снова завыла, зажав пальцами рот.

– Замолчи!!! – Настя спрыгнула с крыльца и, проваливаясь в снег, бросилась к черневшему в глубине двора сараю.

Стешка и Фенька, переглянувшись, помчались следом:

– Куда ты, куда?

Но Настя уже бежала обратно, едва удерживая в руках тяжелый топор-колун.

– Помогите! Окно выбьем!

– Ой, не нады-ыть… – снова заблажила Фенька. – Я лучше за дворником сбегаю, не смогете вы…

– Поздно за дворником! – Настя тяжело дышала. – Помоги мне!

– Да ты же не поднимешь его, дурища! – вскричала Стешка, но Настя уже волокла через двор обледенелый бочонок, валявшийся у забора.

Стешка и Фенька тоже вцепились в него, вместе прикатили под светящееся окно. Бочонок был поставлен на «попа», Настя, сжимая в руках топор, взобралась на него. Стешка, громко ругаясь от страха, держала качающийся бочонок, а Фенька благоговейно придерживала балансирующую на нем Настю за ноги. Чугунный обух ударил в окно. Брызнули осколки, затрещали рамы. Покачнувшись, Настя занесла топор снова, но на этот раз не удержала его. Тяжелый колун, сокрушая рамы, упал в комнату, а Настя свалилась с бочонка, увлекая за собой Стешку и Феньку. Платок сорвался с ее головы, прическа рассыпалась.

– Живы, Настасья Яковлевна? – шепотом спросила горничная.

– Жива! – Настя вскочила. – Быстрей, подсадите меня!

– Куда, бешеная?! Там осколки торчат!

– Я платком завяжусь! Да живее вы, курицы! Кому я говорю!

Настя завязала лицо платком, оставив лишь щель для глаз. Фенька нагнулась, подставив широкую спину. Настя взлетела по ней, как по ступенькам, и, путаясь в отяжелевшем от снега подоле платья, забарахталась на подоконнике.

– Подтолкните же!

Кинувшаяся на помощь Стешка тоже взобралась на спину горничной и, по-извозчичьи ухнув, так толкнула сестру, что Настя тут же исчезла в окне – мелькнули только ноги в меховых сапожках. Глухой звук падения, крики: «Зина! Зина, где ты?!» – и тишина.

Стешка, сидя в снегу, задрала голову. С сомнением посмотрела на ощетинившееся осколками окно. На одном из них повис красный клочок Настиной шали. Стешка вздохнула и перекрестилась:

– Ну, кобылища, подставляйся. Полезла и я.

Горничная, слезливо причитая, снова согнулась в три погибели. Стешка, пыхтя, перевалилась через подоконник, кулем плюхнулась на пол комнаты. Первым делом ощупала лицо, волосы.

– Степанида Трофимовна! – раздался плачущий голос снаружи. – А мне-то что делати?

Стешка высунулась в окно:

– К нашим беги! На Живодерку! Буди всех, кто есть!

На полу темнели следы сапожек Насти. Стешка помчалась в глубь дома, оглушительно взывая:

– Настька, Настька, где ты? Отзовись!

Ответа не было. Стешка ворвалась в большую нижнюю комнату. Ахнув, замерла на пороге.

На диване сидела Зина Хрустальная. Перед ней стояла Настя и молча, с остервенением трясла ее за плечи. Зина не сопротивлялась, ее голова с распущенными волосами безвольно моталась из стороны в сторону, из-под распущенного корсета была видна грудь, край рубашки. Глаза ее были плотно зажмурены.

– Живая она? – хватаясь за косяк, пискнула Стешка.

– Чего напилась, дура?! – вместо ответа выкрикнула Настя. Зина молчала, и Настя с размаху отвесила ей две пощечины. – Чего, я спрашиваю, глотнула? А? Говори же!

– Вот чего! – завопила Стешка, кидаясь под стол и появляясь оттуда с пустым стаканом.

Настя вырвала стакан, понюхала, побледнела:

– Керосин, что ли? Ах, дура несчастная…