Рэкетир - Кабалкин Аркадий Юрьевич - Страница 16

Отис мог бы потребовать признания поправки к закону неконституционным. Но многолетняя тяжба длилась бы еще долго после того, как он выйдет на свободу и вернется домой, к семье. На второй встрече я объясняю ему это, и он теряет интерес к борьбе. Если нельзя выйти уже сейчас, то зачем возиться? Но его дело показалось мне любопытным, и мы договариваемся к нему вернуться.

Если мой замысел рухнет, то я, пожалуй, займусь делом Отиса и дойду до Верховного суда. Будет чему посвятить следующие пять лет!

Верховный суд дважды отказывался от рассмотрения моего дела. Доказать ничего невозможно, но было сильное ощущение, что мои апелляции пропускались через систему в ускоренном порядке, поскольку правительство очень торопилось убрать с глаз долой Барри Рафко и его сообщников, в том числе меня.

Меня признали виновным в ноябре 2005 года, а двумя месяцами позже приговорили к десяти годам. После вынесения приговора я был взят под стражу. Некоторым осужденным везет: им разрешается «самостоятельная явка к месту отбывания наказания», то есть пребывание на свободе до оговоренного срока. У таких есть время подготовиться. Но большинство лишены этой роскоши.

Мой адвокат думал, что мне дадут лет пять-шесть. Подкупающий Барри — главный обвиняемый, мишень, яркий негодяй, предмет всеобщей ненависти — получил двенадцать лет. Я, понятное дело, заслуживал в два-три раза меньше, чем эта куча дерьма. Дионн, моя красавица жена, такая любящая и участливая, сидела в зале суда рядом с моим опозоренным отцом до самого конца. Я был одним из восьми приговоренных в тот день и, стоя перед судьей Слейтером, слева от своего адвоката, едва дышал. «Этого не может быть, — твердил я себе, плохо различая все вокруг. — Я этого не заслуживаю. Я все могу объяснить. Я невиновен». Слейтер бранился, читал проповеди, ломал комедию для прессы, а я чувствовал себя проигрывающим матч боксером тяжелого веса в пятнадцатом раунде — висящим на канатах, закрывающим лицо и ждущим нового удара. Колени ватные, весь мокрый как мышь.

Судья Слейтер сказал: «Десять лет», — и я услышал позади себя крик: Дионн разрыдалась. Когда меня уводили, я в последний раз оглянулся. Сто раз видел это в кино, в телешоу, в репортажах из зала суда: испуганный прощальный взгляд приговоренного. О чем думаешь, когда твой путь лежит из зала суда не домой? На самом деле ответить на это непросто: в голове роятся случайные мысли, тебя мучает страх, душит злоба, захлестывают чувства — где тут понять, что происходит…

Дионн в ужасе закрыла рот ладонями, вся в слезах. Отец обнял ее, пытаясь успокоить. Последнее, что я видел, — моя красавица жена, обезумевшая и совершенно раздавленная.

А теперь она вышла замуж за другого.

Спасибо за все это федеральному правительству.

Мои присяжные были из Вашингтона. Некоторые выглядели неглупыми и образованными, но о большинстве этого нельзя было сказать. После трехдневных совещаний они объявили судье, что топчутся на месте. Винить их было не за что. Вывалив в зале суда целую кучу обвинений, вытекающих из уголовного кодекса, обвинители прибегли к старой стратегии: стали швыряться в стену грязью в надежде, что часть пристанет. Этот перебор превратил нехитрое с виду дело против Барри Рафко и конгрессмена в настоящий юридический кошмар. Я провел невесть сколько времени, занимаясь собственной защитой, но так и не уяснил всех версий обвинения. Мой адвокат с самого начала предсказывал, что коллегия присяжных не придет к общему мнению.

После четырех дней совещаний судья Слейтер прибег к способу, прозванному в судебных кругах «динамитной шашкой»: потребовал, чтобы присяжные засели в совещательной комнате и любой ценой вынесли вердикт. Пока не вынесете, домой не вернетесь! Это не часто срабатывает, но мне не повезло. Спустя час полностью обессиленные присяжные огласили единодушно принятые обвинительные вердикты в отношении всех подсудимых и по всем пунктам обвинения. Мне, да и другим, было очевидно, что они не поняли многих положений кодекса, не говоря о запутанных версиях обвинения. Один из присяжных впоследствии заявил: «Мы предположили, что они виновны, ведь иначе их вообще не привлекли бы к суду». Я использовал эту цитату в своих апелляциях, но она, похоже, прошла незамеченной.

На протяжении всего процесса я внимательно наблюдал за присяжными и видел, насколько они подавлены. А как иначе? Девять адвокатов предлагали собственные версии происшедшего. Зал суда пришлось переоборудовать, чтобы в нем поместились все подсудимые со своими защитниками.

Суд был спектаклем, фарсом, смехотворным способом установить истину. Но истина, как я понял, не важна. Может, когда-то давным-давно суд служил ареной для изложения фактов, для поиска правды и справедливости. А теперь это состязание, в котором одна сторона побеждает, другая терпит поражение. Одна сторона ждет от другой нарушения правил и жульничества, о честной игре речи не идет. В свалке теряется главное — правда.

Через два месяца я вернулся в зал суда за приговором. Мой адвокат испрашивал для меня разрешение на самостоятельную явку, но судья Слейтер запрос отклонил. Приговорив к десяти годам, он распорядился взять меня под стражу.

Удивительно, что в федеральных судей так редко стреляют! Не одну неделю потом я вынашивал всевозможные схемы медленного мучительного умерщвления Слейтера.

Сначала федеральные маршалы доставили меня в суд, в специальную камеру, а потом в вашингтонскую тюрьму, где меня раздели, обыскали, выдали оранжевый комбинезон и заперли в камере с еще шестью заключенными. Коек там было всего четыре. Первую ночь я коротал на цементном полу под тонким дырявым одеялом. Городская тюрьма — шумный, битком набитый зверинец, где не хватает персонала и сон невозможен. Я был слишком напуган и потрясен, чтобы уснуть, поэтому, забившись в угол, до зари слушал вопли и угрозы. Так я провел неделю, почти не ел и не спал, справлял малую нужду в зловонный открытый унитаз со сломанным сливом под носом у сокамерников. Один раз нас набилось в камеру целый десяток. Душа я не принимал. Когда приспичит, страждущий просился в туалет в коридоре.

Транспортировка федеральных заключенных, осуществляемая федеральными маршалами, — это тоже форменный кошмар. Арестантов независимо от тяжести преступления и опасности, которую они представляют, возят вместе, а потому во всех видят дикарей и убийц. Для каждого перемещения мне на руки надевали наручники, на ноги кандалы, приковывали к одному бедолаге впереди и к другому сзади. Настроение у маршалов злобное. Их задача — перевезти узников, исключив побег. Заключенные — многие такие же «первоходки», как я, — напуганы, угнетены, совершенно растеряны.

Нас, четырнадцать душ, закованных в наручники и кандалы, вывезли из Вашингтона в автобусе без опознавательных знаков, когда-то доставлявшем учеников в школу. Наш путь лежал на юг. Впереди сидел маршал с карабином. Четыре часа дороги — и окружная тюрьма в Северной Каролине. Нам сунули по сырому сандвичу и разрешили помочиться за автобусом, по-прежнему закованным. После двух часов ожидания к нам подсадили еще троих заключенных и повезли на запад. На протяжении шести дней мы останавливались в окружных тюрьмах Северной Каролины, Теннесси и Алабамы, кого-то забирали, кого-то высаживали, и всякий раз ночевали в новой тюремной камере.

Окружные тюрьмы хуже любых других: крохотные перенаселенные камеры без отопления, кондиционирования, солнечного света, нормальной канализации; еда, от которой отвернулись бы даже собаки; мало воды; головорезы-надзиратели; бал правит насилие; «свои» заключенные, не дающие спуску «пришлым». Я не мог представить, что в стране возможны такие жуткие условия, — простительная наивность. Путешествие никак не кончалось, настроение становилось все хуже, в автобусе усиливалась грызня. Но мы взялись за ум, когда видавший виды ветеран объяснил нам принцип «дизельной терапии». Жалуешься, причиняешь беспокойство — и маршалы будут возить тебя в автобусе неделями, устроив бесплатный тур по десяткам окружных тюряг.