Фатальная ошибка - Катценбах Джон - Страница 42

Увольнение с работы было более серьезной неприятностью. Эшли боялась, что заместитель директора будет и в дальнейшем ставить ей палки в колеса. Это был закосневший в невежестве дилетант, сексуально озабоченный тип, не слишком умело это скрывающий. Эшли не хотелось иметь с ним никаких дел. Лучше всего было бы, если бы один из профессоров, у которых она училась, написал заместителю директора письмо, в котором убедил бы его, что он ошибается в отношении Эшли и что это подтверждается всей ее прежней деятельностью. Она почти не сомневалась, что ей удастся уговорить кого-либо из профессоров сделать это, когда она объяснит ему ситуацию. Вряд ли после этого отменят решение о ее увольнении, но она будет хоть как-то реабилитирована.

И в конце-то концов, на музее свет клином не сошелся, она может найти другую работу, связанную с искусством и не менее интересную, где проявит свои способности и добьется успеха.

Все эти планы и соображения помогли ей восстановить душевное равновесие. Она вновь стала самой собой, сильной и решительной Эшли, какой всегда себя считала. Она поднялась на ноги, встряхнулась всем телом и направилась в ванную.

Посмотрев в зеркало, Эшли покачала головой при виде своих распухших и покрасневших глаз. Наполнив раковину горячей водой, она умылась и дала себе слово, что больше этот сукин сын не заставит ее плакать. Она не будет больше тревожиться и трястись от страха, не будет расстраиваться и нервничать. Она будет жить как жила, и к черту Майкла О’Коннела!

Неожиданно ей захотелось есть. Смыв с себя всю горечь, какую могла, Эшли прошла на кухню, достала контейнер с мороженым и положила себе большую порцию, надеясь, что замороженная сладость поможет ей поднять настроение перед разговором с отцом. Проходя с мороженым мимо окна, она бросила сквозь стекло неуверенный взгляд, но решила, что не будет больше вглядываться в ночные тени. Отвернувшись от окна, она сняла трубку городского телефона и стала набирать номер, не подозревая, что пара глаз неотрывно следит за ее окнами.

О’Коннел чувствовал себя в темноте как рыба в воде. Близость Эшли возбуждала его, а недостижимость вызывала досаду. «Ей никогда не понять этого», — подумал он. Не понять, что каждая ее попытка отдалиться от него лишь заводит его еще больше и обостряет его страсть. Подняв воротник пальто, он спрятался поглубже в густую тень. Если понадобится, он проторчит здесь всю ночь, не замечая холода.

Придя вечером домой, Хоуп была удивлена, увидев, что Салли дожидается ее. В последнее время они почти не разговаривали.

У Хоуп опустились руки. «Ну вот, — подумала она с горечью, — дело дошло до последнего разговора». Она нервно взглянула на свою старую подругу.

— Ты сегодня рано вернулась, — произнесла она как можно мягче. — Хочешь есть? Я могу быстро соорудить что-нибудь, но, конечно, не слишком оригинальное.

Салли сидела неподвижно, обхватив ладонями стакан с виски.

— Я не хочу есть, — ответила она апатично. — Нам надо поговорить. У нас проблема.

— Да, — согласилась Хоуп, медленно снимая жакет и пристраивая на стуле сумку, — это точно.

— И не одна.

— Да, не одна. Я, наверное, тоже выпью. — Хоуп пошла на кухню.

Пока Хоуп наливала себе белого вина в большой бокал, Салли думала, с чего начать разговор, какую из множества проблем обсудить первой. В ее уме причудливо переплетались мошенничество с банковским счетом ее клиентки, угроза, нависшая над ее карьерой, и досадная холодность в их отношениях с Хоуп. Все это заставляло ее задуматься о том, чего она хочет и что собой представляет.

Она чувствовала себя примерно так же, как и в то время, когда собиралась расходиться со Скоттом. Все ее мысли были окутаны каким-то серым мраком. Ей хотелось вскочить и убежать куда-нибудь от этого разговора, но приходилось усилием воли себя останавливать. Это было странное состояние для юриста, привыкшего решать самые щекотливые проблемы.

Подняв голову, она увидела стоявшую в дверях Хоуп.

— Я должна рассказать тебе, что со мной случилось, — сказала Салли.

— Ты влюбилась в кого-то?

— Нет-нет!

— В мужчину?

— Нет.

— В другую женщину?

— Да нет же!

— Ты просто больше не любишь меня?

— Я не знаю, что и кого я люблю. Я чувствую… даже не знаю, как это сказать… ну, будто я тускнею, как старая фотография.

Хоуп сочла, что это псевдоромантическое заявление, полное жалости к себе, сейчас крайне неуместно, и, разозлившись, с трудом сдержалась, чтобы не дать выход накопившемуся раздражению.

— Знаешь, Салли, — произнесла она так холодно, что это удивило ее саму, — у меня нет желания обсуждать все нюансы твоего душевного состояния. Ясно, что все идет наперекосяк. Что ты собираешься с этим делать? Я уже не в силах жить здесь, словно на минном поле. Либо нам надо расстаться, либо… я не знаю что. Что ты предлагаешь? Я не могу больше болтаться в подвешенном состоянии, как на каком-нибудь аттракционе.

— Я не обдумала это толком, мне было не до того, — покачала головой Салли.

— Ах вот как! — вскипела Хоуп. Она даже почувствовала укол совести оттого, что злость доставляет ей такое удовлетворение.

Салли хотела было ответить, но не стала.

— Сейчас меня волнует другая проблема, — сказала она. — И она касается нас обеих, нашей жизни.

Салли вкратце рассказала Хоуп о письме из Ассоциации адвокатов и о том, что бо́льшая часть их сбережений пропала — по крайней мере, на данный момент, так что ей потребуется немало времени, чтобы отыскать пропавшие деньги и вернуть их, оформив соответствующие документы.

Хоуп в ужасе слушала ее.

— Ты шутишь? — воскликнула она.

— Если бы!

— Но это же были не только твои деньги, но и мои тоже! Ты должна была посоветоваться со мной.

— Надо было действовать быстро, чтобы Ассоциация не наложила на меня санкции.

— Это понятно. Но не оправдывает того, что ты не пожелала снять чертову телефонную трубку и сообщить мне об этом.

Салли ничего не ответила.

— Итак, мы не только на грани разрыва, но, оказывается, еще и разорены?

Салли кивнула:

— Не совсем, конечно. Но до тех пор, пока я не разберусь…

— Да-а, это просто потрясающе. Превосходно, блин, дальше некуда! И что, скажи на милость, мы теперь будем делать?

Хоуп встала и принялась мерить шагами гостиную. Она была в такой ярости, что ей казалось, будто в комнате становится то темнее, то светлее, как при колебаниях напряжения в сети.

Салли хотела ответить: «Я не знаю», но тут зазвонил телефон.

Хоуп крутанулась на месте, уставилась на аппарат испепеляющим взором, словно он был виноват во всех их несчастьях, и устремилась к нему, бормоча по дороге ругательства.

— Да? — резко бросила она в трубку. — Кто это?

Салли, пришибленная вторгшимся в их жизнь хаосом, заметила, как вдруг застыло лицо Хоуп.

— В чем дело? — спросила она. — Что-нибудь случилось?

Хоуп ничего не ответила, слушая собеседника на другом конце провода. Затем она кивнула и произнесла:

— Господи Исусе, черт побери! Сейчас я дам вам ее. — Повернувшись к Салли, она сказала: — Да. Нет. Поговори с ним сама. Это Скотт. Тот подонок опять преследует Эшли и играет по-крупному.

Скотт приехал через час. Позвонив в дверь, он услышал лай Потеряшки. Ему открыла Хоуп, и секунду-другую они, как обычно, неловко молчали, затем Хоуп, посторонившись, сказала:

— Привет, Скотт. Заходите.

Он удивился, увидев ее заплаканные глаза, так как считал, что в паре Хоуп-Салли шишки достаются в основном Салли. Впрочем, у его бывшей жены характер был тоже не сахар.

Войдя в гостиную, он, вместо приветствия, спросил:

— Ты говорила с Эшли?

— Пока ты ехал сюда, — кивнула Салли. — Она повторила мне все то, что рассказала тебе. Она потеряла работу, и у нее неприятности в колледже. — Салли вздохнула. — Боюсь, мы недооценили настойчивость Майкла О’Коннела.