Фатальная ошибка - Катценбах Джон - Страница 110

Пока я говорил все это, в глазах ее скапливались слезы; она сидела выпрямившись и подняв голову, и казалось, что каждое слово все плотнее затягивает какую-то гайку с винтом на ее воспоминаниях.

— И в результате? — спросила она сдавленным голосом.

— И в результате произошло то, что предсказывала Салли. Майкл О’Коннел был обвинен в тяжком убийстве второй степени. Он, по-видимому, хотел отрицать свою вину также и на суде и держался этого курса до последнего, но, когда полицейские сказали ему, что из этого пистолета был убит не только его отец, но и частный детектив Мэтью Мерфи, и намекнули, что они могут привлечь его к ответственности и за это убийство, он предпочел признаться в том, что сулило меньшее наказание. С их стороны это было блефом. Пули, которыми был убит Мерфи, подверглись слишком сильной деформации для точной судебной экспертизы — следователь признался мне в этом. Но угроза возымела действие. Двадцать лет лучше, чем пожизненное заключение, к тому же через восемнадцать лет возможно условно-досрочное освобождение.

— Да-да, — отозвалась она. — Это нам известно.

— Так что они своего добились.

— Вы так думаете?

— Они легко отделались, вышли сухими из воды.

— Разве?

— Ну, исходя из всего, что вы мне рассказали, это так. А разве нет?

Она поднялась, прошлась по комнате, подошла к буфету и плеснула себе виски.

— Полагаю, в этот час уже можно, — сказала она. В уголках ее глаз дрожали слезы.

Я молча наблюдал за ней.

— Вы говорите, легко отделались? Вы действительно так думаете?

— Ну, их ведь не собираются преследовать в судебном порядке.

— Но разве внутри нас не существует другого суда, где виновность и невиновность вечно взвешиваются на весах? Разве могут люди — в особенности такие, как Скотт и Салли, — легко отделаться от чего-либо?

Я не ответил. Она была права.

— Вы думаете, Салли не рыдает по ночам в холодной постели, где некогда она лежала вместе с Хоуп? А Скотт? Разве не преследуют его поминутно события той ночи? Разве он не чувствует в каждом ветерке запах бензина и горелого мяса? Как он смотрит в глаза молодых людей в аудитории и что при этом творится у него внутри? — Помолчав, она спросила: — Мне продолжать?

Я покачал головой.

— Они до конца жизни будут расплачиваться за то, что сделали, — прибавила она.

— Мне надо поговорить с ними, — гнул я свое.

Она глубоко вздохнула.

— Нет, правда, — настаивал я, — мне надо расспросить Салли и Скотта. Может быть, они и не захотят разговаривать со мной, но попытаться я должен.

— Не кажется ли вам, что надо оставить их в покое наедине с их кошмарами?

— Они же освободились от преследовавшего их кошмара.

— От одного — да. Но сколько еще осталось?

Я не знал, что на это сказать.

Она сделала большой глоток из бокала:

— Итак, мы с вами добрались до конца. Я рассказала вам историю. Я, кажется, предупреждала в самом начале, что это история про убийство?

— Да, вы так говорили.

Она улыбнулась сквозь слезы:

— Я ошибалась. А точнее, я обманула вас. Нет, это не история про убийство. Это история про любовь.

У меня, должно быть, вытянулось лицо, но она не обратила на это внимания и, подойдя к буфету, выдвинула один из ящиков.

— Да-да. Это история про любовь. Она вся построена вокруг любви. Разве эти события произошли бы, если бы Майкла О’Коннела в детстве любили и он понимал бы разницу между любовью и одержимостью? И разве Салли и Скотт не любили свою дочь и не были готовы пойти на все, чтобы защитить ее, защитить любой ценой? А Хоуп? Она ведь тоже любила Эшли, любила с особой силой, чего никто не сознавал. И Салли она любила сильнее, чем той казалось. Она ведь, в общем-то, подарила им всем свободу, — наверное, можно так сказать. И если посмотреть внимательно на все их действия, на все события, происшедшие после того, как Майкл О’Коннел появился в их жизни, то разве все это не свидетельствует о любви — или о ее недостатке?

Я молчал.

Во время этой тирады она вытащила из ящика блокнот и теперь написала в нем несколько строк.

— Чтобы до конца все понять, вам надо сделать еще две вещи, — неожиданно сказала она. — Мне представляется, что вы должны взять одно довольно важное интервью. Получить очень существенную информацию и передать ее. Я рассчитываю на вас.

— Что это? — спросил я, когда она вручила мне листок бумаги.

— После того как вы сделаете то, что надо, пойдите в это место в указанное время — и все поймете.

Я взял записку, посмотрел, что в ней написано, и положил в карман.

— У меня есть несколько фотографий, — сказала она. — Обычно я держу их в ящике серванта. Когда я достаю их и смотрю на них, я начинаю плакать и не могу остановиться, а это, согласитесь, ни к чему. Но вам, наверное, надо показать некоторые из них.

Порывшись в одном из ящиков, она вытащила фотографию в рамке. Она посмотрела на нее, и на ее глазах заблестели слезы.

— Вот, — сказала она дрогнувшим голосом, — хотя бы эту. Снимок был сделан сразу после игры на первенство штата и через несколько недель после того, как ей исполнилось восемнадцать.

На фотографии были двое. Вымазавшаяся в грязи ликующая девушка с золотым кубком в руках и поднявший ее над землей крупный лысеющий мужчина средних лет, явно ее отец. На их лицах читалась откровенная радость победы, достигнутой в упорной борьбе. Снимок получился необыкновенно живым. Мне казалось, я слышу приветственные крики и вижу слезы счастья на лицах.

— Это я их снимала, — сказала она. — Только жаль, что меня нет на снимке. — Она глубоко вздохнула. — Знаете, ее тело так ведь и не нашли. Прошло несколько дней, прежде чем заметили ее автомобиль и прочитали записку, оставленную на приборном щитке. А на следующий день разразился шторм, один из тех, что регулярно налетают поздней осенью с северо-востока, и невозможно было отправить водолазов на ее поиски. Отливы в том ноябре были очень сильные и, должно быть, утащили ее далеко в море. Сначала это казалось невыносимым, но со временем я стала думать, что, может быть, оно и к лучшему. Так мне легче вспоминать о ней все хорошее. Вы спрашивали, почему я рассказала вам эту историю?

— Да.

— По двум причинам. Во-первых, она оказалась даже храбрее, чем можно было ожидать, и мне хотелось, чтобы об этом узнали.

Улыбнувшись сквозь слезы, Кэтрин указала на мой карман, куда я положил полученный от нее листок бумаги.

— Это вторая причина?

— Да. Вскоре она станет вам ясна.

Мы помолчали, затем она улыбнулась.

— Да, это история про любовь, — повторила она. — И про смерть.

Условия содержания в тюрьме зависят от того, сколько ей лет и сколько денег отпускают власти штата на их улучшение. Но все эти лампы, сенсорные устройства, датчики движения и камеры видеонаблюдения не меняют сути: тюрьма — это запертые двери.

В приемной для посетителей меня обыскали — сначала с помощью электронного щупа, затем старомодным способом. Меня попросили подписать обещание, что в случае, если меня возьмут в заложники, я не буду требовать от властей штата, чтобы они предпринимали какие-либо чрезвычайные меры ради моего освобождения. Внимательно изучили содержимое моего портфеля. Развинтили и осмотрели все ручки. Перелистали блокнот, чтобы убедиться, что я не проношу в нем что-нибудь недозволенное. Затем меня провели по длинному коридору и сквозь двойные электронные двери. Когда я прошел через них, створки позади меня автоматически захлопнулись. Сопровождающий пригласил меня в маленькую комнату, находившуюся, как он сказал, по соседству с тюремной библиотекой. Комната предназначалась для бесед заключенных с их адвокатами, и писатель, собирающий материал для книги, по-видимому, относился к той же категории.