Самые невероятные случаи - Непомнящий Николай Николаевич - Страница 79

Внезапно раздался удивленный' возглас. Кто-то из наших заметил, что по гребню ч инков движутся три точки. На миг мы забыли о покупках: ведь за полтора месяца в той стороне не случаюсь увидеть даже парящей птицы.

Прошло, должно быть, часа полтора, когда к разъезду приблизилась небольшая процессия.

Впереди шел поджарый кочевник в пропыленном ватном халате и высокой бараньей шапке, такой древний. что его лицо, казалось, состоит из одних моршин. В поводу он вел навьюченного двугорбого верблюда. Сам ступал с той неторопливой легкостью, какая отличает людей, привыкших ежедневно покрывать пешком десятки километров.

На втором верблюде величественно восседала полная женщина средних лет в длинном темном платье, черном бархатном жилете и коричневых ичигах — легких восточных сапожках. Ее голова была повязана цветастым платком, но широкое азиатское лицо оставалось открытым — у кочевников женщины никогда не носили чадру.

Замыкал шествие третий верблюд, на котором сидел мужчина неопределенного возраста, чрезвычайно изможденный. Он раскачивался между горбов, как китайский болванчик, рискуя вот-вот свалиться. На его голове красовалась мятая соломенная шляпа, одежда же более заслуживала именоваться лохмотьями.

Верблюды ступали след в след, хотя вокруг была необъятная ширь.

По местному обычаю, мы пригласили путников к столу. Объяснялись жестами, ибо кочевники, как правило, совершенно не понимают по-русски, а может, просто делают вид, что не понимают.

— Господи, неужели добрался?! — воскликнул вдруг на чистейшем русском языке третий путник и всхлипнул.

Мы изумленно пригляделись. Белесые ресницы, а в особенности курносый нос выдавали в нем славянина.

За столом он поведал нам свою удивительную историю. Вот вкратце его рассказ.

— Меня зовут Александр Гуслянников. Алик. Сам я ленинградский, а в Кунград приехал на два года по найму. Устроился водителем в управление механизации. На позапрошлой неделе мой начальник вызывает меня и говорит:

— Алик, мои кавказские родственники купили для меня машину. Надо перегнать. Возьмешься?

Я согласился не раздумывая. Отчего не посмотреть новые места?

Самолетом добрался до Баку, там принял машину — новенькую, молочного цвета «Волгу» — и вместе с ней погрузился на паром до Красноводска. Далее я намеревался ехать через Ашхабад — Мары — Чарджоу — Ташауз. Крюк — ого-го!

На пароме, на свою беду, сошелся я с одним туркменом из Куня-Ургенча. Хороший мужик, звать Курбан. Он тоже перегонял машину — «Москвич», — и, значит, были мы попутчики. Узнав о моих планах, он рассмеялся: — Зачем через Мары? Поедем напрямую. Раза в четыре короче.

— Как — напрямую? — удивляюсь. — Через Устюрт, что ли? — Конечно! — Да ты что?! Заплутаем!

— Не бойся, дорогой. Многие ездят через Устюрт. Я сам три раза ездил. Есть накатанная колея. Есть приметы. Надо только не сворачивать и держаться подальше от песков.

Он говорил с такой уверенностью, что я не только согласился, но и загорелся его идеей. Я вообще заводной. Словом, когда через сутки мы вошли в красноводский порт, я был твердо настроен на короткую дорогу.

Ранним утром мы отправились в путь. Но едва отъехали от Красноводска, как у «Москвича» застучал мотор. Пришлось Курбану остаться. Мне бы, дураку, повернуть обратно, да куда там! Говорю же — заводной характер! Притом Курбан меня поддержал. Начертил схему, обозначил на ней ориентиры, все растолковал. — Держись колеи, и все будет хорошо. Ребенок и тот проедет. — Но на прощание предостерег еще раз: — Бойся песков! Там нечисто… И вот я на Устюрте.

Ничто не вызывало опасений. Я уверенно гнал вперед по солончакам и такырам, опустив стекла. Только на большой скорости можно было спастись от нещадного зноя. Часто встречались пухляки — этакие озерца мельчайшей невесомой пыли, в которой машина могла утонуть по оси. Перед пухляками дорога разбивалась на десятки рукавов: каждый водитель искал более ' подходящий объезд. За пухляком рукава снова сходились в единое русло. Основная колея была хорошо накатана, сбиться с нее казалось невозможным.

В точности.появлялись приметы, обозначенные Курбаном: геодезический знак из пропитанных антисептиком бревен, шест с выцветшей тряпкой на макушке, куча камней, одинокая скала, лысая покрышка…

Постепенно у меня начали слипаться глаза: все же накануне я провел две почти бессонные ночи. Да и монотонность пейзажа убаюкивала…

Вдруг самым краешком угасающего сознания я понял, что сплю, причем давно. Резко ударил но тормозам.

Машина стояла среди чахлых кустиков кейреука. Колеи не было. Я похолодел, но сумел взять себя в руки. Не паниковать. Не мог я отъехать очень далеко. Сейчас вернусь на трассу по собственным следам.

Но, увы, развернув машину, я убедился, что жесткая и твердая как камень, сожженная солнцем почва почти не сохранила отпечатков протекторов.

Чертыхнувшись, я вылез наружу, забрался на крышу и принялся озираться. Ни-че-го. Наконец, далекодалеко, у самой линии горизонта, разглядел крохотную черную точку и тут же припомнил, что следующим маяком должна быть ржавая кабина «ЗИЛа». Очевидно, это она и есть.

Я снова сел за руль и погнал вперед. Вскоре солончак кончился, а еще через пару сотен метров я выехал на колею. Она вела в нужном направлении, к запримеченной точке, и все мои сомнения отпали. Черное пятнышко росло на глазах. Но это была не кабина «ЗИЛа», а остов «Урала», почерневший и смятый…

До «Урала» оставалось с полсотни метров, когда моя тачка забуксовала. Я выглянул в окошко и обомлел: машина по оси сидела в серо-желтом рассыпчатом песке. Песок расстилался повсюду. Поглощенный своими мыслями, я слишком поздно заметил его. И еще: колея здесь обрывалась. Конец дороги. Тупик. Я попросту ехал по следам заблудившегося грузовика…

«Бойся песков!» — тут же вспыхнуло в сознании, и отчего-то подумалось, что в эти слова Курбан вкладывал особый смысл, не только предостережение об опасности забуксовать. Я снова вылез и осмотрелся.

Машина увязла прочно. Надо было что-то подмостить под колеса. Но что? Не удастся ли оторвать какую-нибудь штуковину от «Урала»? Я взял ломик и двинулся к покореженному автомобилю.