Черная Книга Арды - Васильева Наталья - Страница 98

Делхару стало неловко:

— Ну… ладно тебе, слышь… ты прости, я не хотел…

— Не хотел… ладно уж, чего там.

— А эта — тоже для пира будет?

— Нет. Эта — для раздумья. Тяжело. Для него хочу сделать, Для Тано. Для его рук. Чтобы лунный ветер из нее пить можно было…

Если разговоры в библиотеке и мастерских заставили Делхара растеряться и несколько призадуматься, то Зал Клинков потряс его сразу и окончательно. «Ах ты… — бормотал он, покусывая ноготь. — Прав был дядюшка, пень старый… моих бы парней сюда определить… да и сам бы… эх!»

— Э-э… слышь… мастер, — с некоторой робостью обратился он к одному из старших воинов.

— Ай-тарно Халлор, — шепотом подсказал Хоннар.

— Почтенный Халлор… нельзя ли мне..

— Хочешь учиться? — без обиняков спросил Халлор

— Да, — выдавил Делхар.

Халлор бегло, цепко оглядел его:

— Лет тебе сколько?

— Двадцать четыре зимы минуло…

— Поздновато… ну, посмотрим. Бери меч, показывай, что умеешь.

К концу недолгого испытания Делхар был багров, как перезрелая клюква. Поединок с Властелином был мгновенен, здесь — затянулся, казалось Делхару, на годы. И ведь щадил же его этот Халлор, не в полную силу бился — он же видел!.. — замедлял движения, не наносил ударов… Ведь лет на тридцать старше — и дыхание не сбилось, рука не дрогнула! С самого же Делхара пот лил в три ручья. «Загонял меня совсем, — потерянно думал Делхар. — Все, конец. Чего уж тут не понять! — здешние-то с малолетства учатся… сына дядькина возьмут в науку воинскую, а я… эх!» Покосился на Хоннара краем глаза вот уж кто небось веселится — отплатили за слова пьяные, глупые, сполна отплатили… У юноши на лице, однако, читалось только внимание и сочувствие.

— Ну, что ж, — задумчиво протянул Мастер Меча. — Тебе по правде сказать?

Делхар только зубами скрипнул: кивнул и опустил голову.

— Танцующим-с-клинками ты не станешь: гибкость не та. А силой не обделен, вынослив… дыхание поставить надо толком… Чему могу — научу.

— Плату… какую возьмешь?

Мастер Меча поморщился и только рукой махнул.

Одним из последних павших в Войне Гнева был Дарн Кийт-ир, воин Слова, третий сын вождя Ястребов. Он сражался у врат Твердыни плечом к плечу с воинами Меча, Свершения и Знания. Потомки же Кийт-ирайни, клана Ястреба, и поныне живут в земле Семи Городов, что к северу от Хитаэглир.

АСТ АХЭ: Железнорукий

500 год I Эпохи

…Когда он увидел этот кинжал, в котором живым огнем горели алые камни, страх охватил его. Словно возвращали меч убитого воина. «Гортхауэр? Что с ним? Схвачен?!» Огненные глаза Ллах'айно пламенем костра осветили его лицо.

Пришли люди, Эрраэнэр. Принесли этот знак. Говорят, их послал Гортхар.

Впусти, чуть помедлив, велел Изначальный.

Их было шестеро. Один — на носилках, закрытый по горло плащом. Бородатые длинноволосые люди, тяжелые и плечистые, хотя и не очень рослые; у двоих на головах рогатые шлемы, остальные в кожаных шапках, обшитых бронзовыми накладками. Грубые рубахи до колена, кожаные безрукавки, кольчуги и пояса; колени голые, икры обернуты холстиной и перехвачены ремешками накрест, на ногах — что-то похожее на грубые башмаки… Щиты деревянные, за поясами мечи и секиры. Одетый богаче всех воин, видно, старший среди них, озадаченно оглянулся вокруг и спросил у стоящего возле трона Мелькора:

— Эй, приятель, а где сам-то? Властелин-то где?

Своеобразное у них обхождение…

— А не скажешь ли ты сначала, кто ты сам таков и что у тебя за дело здесь?

Смел, ничего не скажешь. Видно, из тех племен, что вырезают богов из дерева и приносят истуканам жертвы, а чуть что — расправляются с ними. Просто и справедливо. Немудрено, что при таком обращении они не больно-то боятся богов…

Воин горделиво заявил, положив руку на меч:

— Я Марв, сын Гонна, великий воин Гонна из рода Гоннмара, лучшего вождя Повелителя Воинов Гортхауэра! И я несу слово его Властелину!

— Ну, так говори.

Воин туповато воззрился на Изначального и, нахмурившись, спросил:

— Это еще почему?

— У тебя же слово к Властелину. Говори. Я слушаю.

— Ты? — недоверчиво спросил воин.

Изначальный усмехнулся краем рта. Конечно, они ожидали увидеть что-нибудь более внушительное. Вроде шестирукого громилы с волчьей головой — у них, что ли, бог войны таков? Мелькор неспешно поднялся по ступеням на трон.

Теперь на черном престоле восседал Властелин — величественный, мудрый и грозный, и даже раны его внушали благоговейный страх. И, изменившись в лице, Марв, сын Гонна, упал на колени.

— Прости, о Великий, что не догадался, не разглядел! Прости и помоги! — ревел он жалостным голосом.

— В чем я могу помочь? И что за слово передает мне полководец Гортхауэр?

— Вот он как раз и говорит — спаси, Властелин, Гонна, сына Гонна, вождя нашего! Спаси брата!

— Что с ним?

— Да ранили его, Властелин.

— И что — Гортхауэр не смог помочь ему?

— Как не смог! Давно бы умер брат, если бы не он! Да вот на все сил не хватило. Вези, говорит, к самому. Коней дал, знак дал…

— Хорошо. Оставьте его здесь. Идите. Потом позову.

Когда воины уходили, он поймал на себе недоверчивый взгляд. Любопытно все же — каким они представляли меня ?..

Раненый был мужчиной могучего сложения, лет сорока с виду — солидный возраст для этих недолго живущих людей. Темные, слипшиеся на лбу от пота волосы заплетены на висках в косицы, длинные усы мешаются с густой небольшой бородой, явным предметом гордости хозяина. Карие глаза ярко блестят на бледном лице.

Изначальный отшвырнул задубевший от крови и грязи когда-то зеленый плащ.

Рана действительно была страшной. Смертельной. Удар перерубил ключицу, косо отделив плечо и руку. Счастье, что он попал к Гортхауэру. Лекари их — сущие варвары: прижгли бы каленым железом, и умер бы от боли… Человек внимательно смотрел на него. Мелькор медленно провел ладонью над раной, чтобы ощутить, насколько она серьезна, — обожженные ладони чувствительны. Затем, положив руку на лоб человека, оторвал присохшие повязки — тот не ощутил боли. Ее ощутил Изначальный. Дрянная рана. Грязная, страшная. Осколки кости торчат из мяса. Вновь потекла кровь. Хорошо, что легкое не задето. Но артерии… Надо спешить.

Изначальный закрыл глаза и молча, замерев, медленно-медленно вел ладонью над раной, переливая свои силы в тело умирающего. Казалось, шевельнешься — и все рухнет, рассыплется миллионами осколков.

…Ртутные точки крутились в глазах, звон в ушах стал нестерпимым. Изначальный открыл глаза, тяжело дыша. Рана побелела, кровь уже не сочилась, и разрубленные кости соединились, хотя еще совсем непрочно. Он улыбнулся, глядя в лицо раненому, и внезапно увидел в темных глазах отражение своей улыбки, стекающей кровью из незаживающих ран. И человек заговорил — хрипло, прерывисто, слабо:

— Не надо больше… Все уже, ладно… Пусть и помру, все Равно. Куда ж я без руки… Ты-то… как же тебя так… Ты же в крови весь… Как же так… Ведь больно тебе, вижу… А говорили — с гору ростом и неуязвим… Надо же… Я-то думал — боги огромны ростом и потому могучи… А ты вроде и не очень велик, а такое можешь, что… уж не знаю, и как сказать… Словом, великий ты бог, и нет тебя сильнее. Только не лечи меня больше. Ведь самому ж худо, вижу… Я и так выживу. Ты только скажи — кто тебя? Я людям своим передам — голову его тебе принесем…

«Хоть плачь, хоть смейся… Ожидал, значит, встретить небесного воителя, а тут такое… непонятно что. Великий, значит, ты бог, только вот не можешь ничего: утешил, благодарю!..»

— Голова его и так мне досталась. Он убит.