Черная Книга Арды - Васильева Наталья - Страница 90

Кто?

Вернуться.

Должен.

Я — должен — вернуться.

Я…

…говорил…

Мой меч — твой меч.

Моя сталь — твоя сталь.

Моя кровь — твоя кровь.

Я стану тебе щитом…

…если примешь меня…

…я больше никогда не оставлю тебя.

… никогда не оставлю тебя…

…никогда…

Тано!..

Туман расходится, как полог.

Лицо.

Голубоватый просвечивающий лед, глубокие трещины во льду — черные. Бесконечно дорогое лицо, единственное — и не вспомнить имени, не сказать слова…

— Таирни… им энгэ, им къерэ, ийме — им эркъэ-мэи… — без голоса, как заклятье, как молитва, сухим ледяным шелестом дыхания, и слова распадаются на шепотные звуки, теряя смысл, рассыпаются шорохом невесомых осколков — не умирай, не уходи, не покидай меня, — ирни!..

И, наверно, это слово оказалось — единственным, потому что глаза фаэрни утратили дымчатую серую полупрозрачность агата, в их светлой глубине полыхнула исчерна-огненным неправдоподобная, не вмещающаяся в человеческое тело боль, и страх, и отчаяние, словно кипящий металл в форму, — влившиеся, застывшие в беззвучных словах: я не хочу забывать. Я не хочу забывать. Я не хочу…

Он дотянулся — как же тяжело… — слабеющей рукой, накрыл руку Валы, стиснул изо всех сил, охваченный безумным страхом — только бы не соскользнуть снова в неживой туман — до боли вглядываясь в огромные эти странные глаза…

И в них увидел — себя.

…юный дерзкий — айкъе-нээрэ - мальчишка с изумленно распахнутыми глазами, неумело-счастливый; щемящая нежность, удивленная радость слов — ученик мой, таирни — тъирни: невозможно жить без этих доверчивых и растерянных глаз, без этого — «Учитель, скажи…». И ветер первой весны, неподвластный Владыке Ветров — горчащий непокой, полет, радость обретения, звездное пламя в ладонях…

Он видел себя.

…тревожные темные глаза — слишком юное лицо — рука, сжимающая рукоять меча, — уходи, я приказываю, я умоляю тебя — уходи, я не могу потерять еще и тебя…

Он был — в Чертогах, во тьме, он сходил с ума от смертной тоски одиночества, теряя и вновь обретая надежду, и три сотни лет жил только памятью, перебирая режущие ее осколки, и ожиданием встречи, и страхом, что встречи этой может не быть: что я скажу тебе… что ты скажешь — мне ?..

Он стоял на коленях, прижавшись лбом к ледяному камню, и плакал звенящий вереск, и не было ничего, кроме глухой тоски слова — этлерто, лишенный очага, лишенный дома, потерявший себя — ломкий лед, вмерзшие в стылую белизну крупицы песка хрустят на зубах — и покачивались под ветром черные чаши маков, а он был один и только молил без голоса — не оставляй меня, не теперь — где же ты…

Он видел себя — воином, и различал за отстраненной холодностью, угадывал за сталью взгляда — того же восторженного изумленного мальчишку, каким был когда-то. Он узнавал бесконечные часы ожидания, складывавшиеся в годы; он стремительно оборачивался к бесшумно раскрывающимся тяжелым дверям: кто? вестник? от тебя? или — ты сам, таирни?.. И гасла радость, сменяясь горечью разочарования — нет. Снова — нет. Словно протянул руку, ища опоры, а под ладонью — только пустота. Краткие встречи, спокойное равенство двух воинов, а если б можно было — не отпустил бы, не отпустил бы никуда, чтобы — был рядом, чтобы — не расставаться…

Фаэрни-эме.

Таирни-эме.

Ирни…

И — впервые — он осознал, как бездумно жесток был все эти годы. Не хватало времени. Не находилось слов. Как будто важны они были — какие-то правильные слова, когда нужно было просто — слово… Бессмысленно, глупо, по-детски безжалостно. Ему впервые в жизни захотелось заплакать, захотелось крикнуть — я понял, прости меня!..

…Он лежал навзничь — беспомощный, словно выброшенный на берег штормовой волной, все еще сжимая тонкие израненные пальцы Тано — растерянный, потрясенный, впервые осознавший бесконечную — всепрощающую, всепонимающую любовь и нежность, которой никогда не смел даже угадывать в нем.

— Тано… — одним судорожным вздохом.

На мгновение светлые глаза Мелькора заволоклись агатовой дымкой, он пошатнулся — фаэрни даже не успел испугаться: распахнулись двери -

— Айанто!..

Изначальный обернулся на голос:

— Не моя… — хрипло. — Кровь… не моя. Что со мной может случиться…

Поднялся:

— Воды. Одежду. Чистого полотна. Ко мне. Не надо, — увидев, что один из воинов шагнул вперед, — я… сам.

Поднял фаэрни и на руках — медленно, тяжело прихрамывая, понес его из зала.

— Тано…

— Не говори ничего, — влажное полотно касается лица, — молчи.

— Тано… крепость…

— Я мог потерять тебя, — очень тихо, почти безо всякого выражения — тот же голос-шорох.

Гортхауэр умолк — только смотрел широко распахнутыми глазами в беспомощном и потрясенном изумлении — поняв это, недосказанное: Что все крепости мира — я мог потерять тебя.

— Тано… ты — не уйдешь?

— Куда же я уйду от тебя, — уголком губ грустно улыбнулся Изначальный. — Выпей вот это. Не бойся. Тебе нужно отдохнуть, это заменит сон. А я буду рядом.

«…Каким же я был глупцом, Тано… думал, что я — один из тысяч, а каждый из нас для тебя — единственный… Прости меня… разве я знал, разве я понимал, как тебе нужно это — мэллтъе-тэи, Тано… а я не смел сказать… Я так боялся потерять тебя, так боялся причинить тебе боль — снова… разве я понимал, чем для тебя были эти семь лет ожидания, Тано… разве я понимал…»

Он смотрел в лицо склонившегося над ним Учителя счастливыми и виноватыми глазами, не замечая на родном этом лице ни крови, ни ран; смотрел, пока не начали тяжелеть веки — и травы ветра поднимались вокруг, он слушал их серебристый лунный шепот — и пел тростник, горькие травы принимали его, прорастали сквозь него, и сердце его билось в ладонях весеннего ветра…

Изначальный еще несколько мгновений вглядывался в спокойное лицо Ученика — и вдруг бессильно сполз на пол, так и не выпустив руки фаэрни.

…Тано почти не разговаривал с ним; иногда заходил в комнату, останавливался в дверях и просто смотрел — не понять было, что думает. Молчали оба. Говорить Гортхауэру было уже не больно, рана не беспокоила вовсе — просто он не знал, что сказать. А стоило на мгновение отвести взгляд или смежить веки — Тано исчезал. Бесшумно, без шороха даже: был — и нет.

Только один раз Учитель заговорил с ним:

— …Если бы ты знал, как мне не хватает вас обоих…

— Обоих? — недоуменно поднял брови Гортхауэр.

— Тебя… И твоего брата.

— Что? — Гортхауэр задохнулся. — Что?! Что я тебе сделал, зачем ты так позоришь меня?

Изначальный поднял глаза.

— Но ведь он — твой брат, — проговорил тихо. — Так же, как тебя, я создавал его, так же, как и тебе, отдал ему часть души… а когда он оступился — не смог ему простить.

— Оступился!.. — фаэрни онемел от возмущения.

— Он ведь не хотел ничего этого… Мы встретились, он просил принять его, — Изначальный смотрел куда-то в сторону, и глаза его туманились осенней дымкой, — а я сказал — энгъе… Не мог по-другому. Три сотни лет… ты не знаешь, что такое Чертоги. Они все были со мной… три сотни лет Валинора. Вечность. Там нет защиты от памяти, а память творит видения. Я сошел бы с ума, если бы мог. Все были рядом. Живые. А я знал все — и не мог спасти, не мог предупредить… мысль может менять видения, не прошлое… И я не смог простить. Потом думал об этом, много думал… было поздно. Он прятался от меня. Боялся. Я мог бы привести его сюда…

— Ты что несешь?! — взорвался Гортхауэр. — Да я б его своими руками… й'ханг ма-пхут! - ему не хватало слов. — Ты что… ты забыл? Я их хоронил… кости обгоревшие… а ты!.. ты!..

— Соот, Ортхэннэр. Мне не нужно было говорить об этом.