Черная Книга Арды - Васильева Наталья - Страница 87

— Ну да, — на этот раз усмешка вышла горькой, — вы называете иначе.

— И как же?

Человек задумался, потом спросил:

— Хочешь увидеть того, кто тебя лечил ?

— Конечно! (Ну наконец хоть что-то прояснится!..)

— Идем, — пожал плечами человек. — Думаю, встать ты уже сможешь.

— Скажи хоть, давно я здесь?

— Дней десять… — человек в раздумье потер подбородок. — Может, и не стоит так сразу… ну да ладно. Пошли.

— …За одно я готов был поручиться — за то, что никогда там не бывал. Люди, попадавшиеся по дороге, — все в черном, некоторые — при оружии — почтительно кланялись моему сопровождающему. Высокий ранг, должно быть, или высокий род, подумал я тогда. Странно — по внешности незаметно… Никак не мог понять, где я: мысль в голову приходила только одна, но я гнал ее прочь — ведь даже детям известно, что там - совсем другое…

…Сначала он увидел — глаза и только потом рассмотрел — лицо. И пришел в ужас. Он не позволял себе верить — но только один мог выглядеть так. Ведь не может же этого быть!..

— Эдрахил ?

Тот же голос… Великие Валар, но как же…

Он пошатнулся.

— Сядь.

Он не заметил, кто пододвинул ему резное невысокое кресло; ноги подкосились. Близко-близко — невероятные светлые глаза.

— Узнал? Не надо бы тебе… Так и считал бы меня Владыкой Судеб и думал бы, что все это тебе померещилось.

— Ангамандо… — сдавленно.

— Так вы и называете. Тяжело? Хотел бы уйти отсюда?

Эльф кивнул, потянув ворот рубахи.

— Инголдо примет тебя, — задумчиво сказал ясноглазый; Эдрахила удивило даже не то, что Вала назвал короля не Финродом, не Артафинде, а материнским именем — так, как звали его только родичи. Странно было другое — то, с какой печальной теплотой произнес Отступник это имя.

— Что ж… взамен я попрошу только об одном.

— Что?.. — Эдрахил не узнавал собственного голоса.

— Дай слово не поднимать оружия против людей Севера. Против Твердыни.

Эльф замотал головой:

— Я… клянусь, что убью любого орка…

— Я говорил о людях, — с мягкой настойчивостью перебил его Отступник. — О тех, кто тебя спас, кто выходил тебя.

— А… ты? — эльф и сам точно не знал, о чем спрашивает.

— Я только раны залечил. Я не тороплю; конечно, ты должен обдумать все. Захочешь — останешься. Дашь слово — иди с миром.

— Остаться… рабом твоим?!

Ясноглазый пожал плечами:

— Глупости. Одним из нас.

— Воевать… против… своего народа? Ты понимаешь, что предлагаешь мне ?!

— Здесь не только воины. Книжники, целители, менестрели, мастера камня и металла, звездочеты…

"Какая-то ловушка, что ли ?Не понимаю…"

— Подумай. Что бы ты ни ответил, за жизнь свою можешь не тревожиться. И пыток, — усмехнулся криво, — здесь нет.

— Я… подумаю, — трудно выговорил эльф.

— …Я не нарушил верности тебе! Я клялся не поднимать меча против людей и против… Прости. Против — него. Я не смог бы. Даже если бы не было клятвы. Он ведь лечил меня, понимаешь, король… Впрочем, я и сам почти ничего не понимаю. А орки… я дрался с ними, ты видел сам. Может, я и отступник. А может, мы просто слишком мало знаем. Я думал — он лжет. Не понимал только, зачем; ведь мог убить меня сразу. Или — знаешь ведь, что говорят: чары, воля, подчиненная его воле… А потом как-то вдруг понял — он не лгал, и воля моя не сломлена. Я не нарушу той клятвы не потому, что околдован: потому, что это было бы подлостью.

— Зачем ты мне это рассказал? — Финрод был в задумчивости. — Ведь мог бы и дальше молчать.

— Ты — мой король. Мы, быть может, идем на смерть, и ты должен знать, кто встанет рядом с тобой в бою.

— Странно… — тихо сказал Финрод и повторил: — Странно…

— Только… если все же чародейство… Я прошу тебя, Финдарато: если ты увидишь, что чужое проснулось во мне, — убей меня. Я прошу тебя об этом, пока я — все еще я.

— Обещаю, Эдрахил.

ПЕСНЬ: Крылья Алквапондэ

464 год I Эпохи, конец сентября — начало ноября

…Когда-то эту крепость называли Башней Стражей — Минас Тирит. Шесть лет назад, в год смерти Бараира, сюда пришел тот, кого люди называли Жестоким. Пришел во главе воинства живых мертвецов, Искаженных и черных волков-оборотней.

Крепость пала.

И вот сейчас, шесть лет спустя, Финрод Фелагунд снова смотрел на свою цитадель — смотрел, не узнавая знакомых очертаний башен и стен. Светло-серый камень кладки потемнел и в сумерках виделся почти черным, оконные проемы казались пустыми глазницами — только в одном окне горел мертвенно-бледный колдовской свет…

И почему-то, увидев это единственное освещенное окно, Финрод понял: нельзя было идти сюда. Нельзя — и не спасут уже орочьи личины, бесполезны чары, изменившие облик короля и его спутников.

И еще он понял: так было предопределено. Они должны были прийти к этой крепости на Волчьем Острове Тол-ин-Гаурхот. И сейчас придут за ними, и ляжет под ноги короткий путь по мосту между «сейчас» и «потом», между жизнью и смертью; и бесшумно закроются за ними врата, из которых назад выйдет только один из них.

Или — не выйдет никто.

А перед ними уже стоял на мосту тот, кого люди называли Жестоким, — стоял, поглаживая рассеянно лунно-седую шерсть золотоглазого огромного волка: так в раздумье гладят любимую собаку, научившуюся за годы понимать хозяина без слов.

Стоял.

И смотрел.

Молча.

А потом сказал негромко:

— Идите за мной.

И, сделав уже первый шаг, Финрод понял, что совершил непоправимую, невероятную, глупую ошибку.

Потому что Жестокий заговорил с ним на языке Изгнанников-Нолдор.

…Берен так до конца и не понял, что творится. Было только непривычное пугающее ощущение собственной беззащитности, словно он стоял, обнаженный и беззащитный, среди ледяного ветра на бескрайней равнине, глядя в лицо безжалостно-красивому в морозной дымке солнцу — бесконечно чужому и страшному. Так было, когда он смотрел в лицо Гортхауэра. Ужасающее… нет, не отвратительно-уродливое, скорее ужасающе прекрасное: в лице этом было что-то настолько чужое и непонятное, что Берен не мог отвести от него завороженных глаз. Оно притягивало неотвратимо, как огонь манит ночных бабочек. И перед его внутренним взором стояло это розоватое, словно плохо отмытое от крови морозное дымное солнце над метельной равниной, где не было жизни, и почему-то он называл в сердце отстраненный свет этого бледного светила улыбкой бога. Равнодушной улыбкой бога. А глаза его видели — король Финрод, выпрямившись в гордости отчаяния, застыв мертвым изваянием, смотрит прямо в глаза Жестокого. Казалось, не было тише тишины в мире, не было молчания пронзительнее. Что-то происходило, что-то незримо клубилось в воздухе, и никто не мог пошевелиться — ни орки, ни эльфы… Видения были немыми и беззвучными, хотя он ощущал их вкус и запах, тепло и лед…

…Кровь хлынула на белый, извечно белый снег, и улыбка бога исказилась непереносимой болью и гневом. Далеко-далеко запели глухие низкие голоса — скорбно и протяжно, и стон, как тень, взвился над хаосом, и вставала страшная, жестокая красота, выше Черного и Белого. Черными крылами Ночь скорбно обняла мир, и солнце стало алым углем, окровавленным сердцем неба. И дивной красоты Песнь слила воедино Алое, Белое и Черное, и была она полна такой пронзительной тоски и скорби, что Берен потерял всякое представление о том, где он. В ночи исчезло все, и Песнь забилась ясной звездой…