Черная Книга Арды - Васильева Наталья - Страница 74

Идти по каменистой звенящей земле было легко, и к вечеру следующего дня человек дошел почти до подножия гор. Похоже, у гор было озеро, только почему-то совсем черное, он мог уже различить пробегающие по нему волны…

Черные маки. Бархатно-черное море маков и тихий беззвучный шепот — шорох — вздох. В быстро темнеющем небе вырисовываются силуэты полуразрушенных башен, вырастающих из сумрачных скал. Никого. Ни человека, ни зверя, ни птицы. Он пошел через поле, искоса поглядывая на цветы. Не то чтобы ему было страшно: просто было чувство, что делает он что-то недозволенное, едва ли не запретное — как в ту ночь полнолуния, когда он подсмотрел танец лесных духов. И было странное чувство — словно все это сон, и он идет во сне, не ведая цели, не зная, сколько продлится этот путь. Надо бы, что ли, взять с собой один цветок на память…

Когда он достиг гор, была уже ночь. Отыскал небольшую пещерку, забился в нее, положив под голову дорожный мешок, сжался в комок, чтобы скорее согреться, и закрыл глаза. Непонятный шорох-шепот звучал теперь напевно, словно колыбельная, и все слышнее в мелодии звучали глубокие печальные и скорбные ноты. Халдар слишком устал, чтобы задумываться над тем, что слышал; он и сам не заметил, как уснул, убаюканный странной музыкой.

Очнувшись, приподнялся рывком и сел, едва не ударившись головой о низкий свод пещерки — в ушах еще отдавался собственный, сквозь зубы, стон.

— А ведь вечером хотел еще цветочек на память сорвать, — пробормотал он хрипло. — Цветочек, а?! Говорили же умные люди: не лезь, куда не надо, дурень… Дурень и есть…

Выполз из пещерки, волоча за собой мешок.

— Надо бы отсюда выбираться, да поскорее… еще одна такая ночка — точно свихнусь, — за долгие месяцы в дороге он привык разговаривать с самим собой, но тут прикусил язык. Его била дрожь — не от холода, хотя и озяб он изрядно. Надо постараться выкинуть все это из головы… выкинешь, как же!.. Хоть с закрытыми глазами иди — помнишь все на ощупь. И, заслоняя все — невероятное это лицо, бледное до прозрачности, тонкое, словно изо льда выточенное, застывшее, и только глаза, утонувшие в темных полукружьях — больные звезды в тени длинных ресниц, не бывает у людей таких глаз, ни у кого не бывает, не может быть такого, и за спиной — то ли плащ, то ли крылья, не разобрать, и не забыть никогда, и не понять никогда — кто он, когда он был…

Как добрался до леса к юго-востоку от макового поля, Халдар не помнил. Осталось смутное воспоминание, что шел вроде бы ночью — боялся заснуть, а в лесу повалился в траву и долго лежал так, не двигаясь: хорошо-то как, боги, лес, просто лес, птица какая-то кричит, кто ее разберет, что за птица, мураш по травинке ползет — ишь ты, стервец, ма-ахонький, а до чего упорный! — солнышко сквозь листву греет — не так чтобы сильно греет, но все равно — хорошо…

Еще несколько дней он шел по лесу, засыпая, только когда уже не мог стоять на ногах — боялся снов. Припасенная еда уже дня два как закончилась, одними ягодами не прокормишься, но он хотел побыстрее добраться до жилья — все равно какого, только бы дойти, — а потому даже на охоту времени не тратил.

Люди в поселении были похожи на людей народа Беора — такие же темноволосые и темноглазые; однако язык их Халдару был совершенно непонятен, и он, отчаявшись, решил уже было объяснить им жестами, что умирает с голоду, но по его лицу и так все было видно, а потому через несколько минут он оказался за тяжелым дубовым столом: на резной столешнице перед ним стояла деревянная миска с дымящимся жареным мясом, на блюде рядом возвышалась пирамида из ломтей ржаного хлеба, а рядом — солидных размеров кувшин с медвяным, пахнущим луговыми травами напитком и тяжелый кубок под стать кувшину — словом, королевское пиршество.

Халдар как раз расправлялся с последним куском отменного сочного мяса, приправленного чем-то кисловато-пряным и острым, когда в дверях появился совсем почти седой человек лет пятидесяти в простой черной одежде, по рукавам и у ворота скупо отделанной серебром. Халдар на него воззрился, не прекращая работать челюстями; собственно, челюсти заработали, пожалуй, вдвое быстрее: показалось, что пришедший собирается с ним, Халдаром, поговорить о чем-то.

Выждав, человек обратился к Халдару на языке Дор-ломин:

— Привет тебе, о странник. Ты из дома Хадора Лориндола?

— Да… — ошарашенно проговорил Халдар.

— Сказали мне, что шел ты с севера. Это так?

— Угу… кхгм… с севера, — в Халдаре медленно просыпалось естественное в подобных обстоятельствах любопытство: обороты речи северянина были немного церемонными, но говорил он вполне правильно, непонятно только, откуда язык знал; а черные с серебром одежды вызвали у Халдара чувство некоторого опасения, как-то связав в его сознании этого сухощавого, сурового на вид человека с долиной черных маков.

— Прошу тебя, гость наш, простить меня за столь вопиющее нарушение приличий; вижу я, что неучтиво прервал твою трапезу. К тому же я не представился: имя мое Хоннар эр'Лхор.

— Э-э… хм… сожалею, что имя твоего рода («Надеюсь, это действительно имя рода и я ничего не перепутал…») ничего не говорит мне, благородный господин, ибо не искушен я в истории и обычаях этих земель и вовсе не знаю здешних народов, — невольно попадая в тон, ответил Халдар. — Мое имя Халдар из рода Гуннора, сына Малаха Арадана… младшего сына, — добавил он поспешно, видя, что северянин удивленно приподнял бровь. — И не в чем тебе винить себя, благородный Хоннар из рода… м-м… Лхор, ибо я уже насытился и готов ответить на твои вопросы.

Хоннар окинул гостя внимательным взглядом, и Халдар, осознав, какое зрелище сейчас являет собой, невольно смутился. Северянин уловил его замешательство:

— Должно быть, наш благородный гость хотел бы сперва вымыться, переодеться и отдохнуть с дороги; я вижу, ты нуждаешься в сне, Халдар из дома Хадора. Беседа может подождать; тебе подберут одежду…

Но мысль о сне вызвала у Халдара болезненную гримасу, и он, забыв об учтивости, перебил:

— Спать я не хочу; вот помыться и переодеться было бы нехудо… — спохватился, — а после я весь к твоим услугам, благородный Хоннар.

Хоннар кивнул.

Через некоторое время Халдара — уже чисто вымытого, весьма пристойно одетого и гладко выбритого (негустая юношеская бородка, клочковатая и подпаленная у какого-то костра, была не тем украшением, с которым тяжело расставаться), — препроводили в добротный деревянный дом, хозяином которого и был Хоннар. Гостю был вручен серебряный, тонкой работы кубок, украшенный дымчатым хрусталем, каковой кубок хозяин тут же и наполнил давешним медвяным напитком. Не очень представляя, каковы требования здешнего этикета в таких случаях, Халдар подождал, пока Хоннар наполнит свой кубок, и начал рассказ.

По чести, молодой человек ожидал, что его повествование произведет большее впечатление, но хозяин никаких признаков удивления не проявлял, и Халдар начал испытывать некоторое разочарование.

— Правильно ли я понял? — внезапно спросил Хоннар. — Ты провел ночь у Хэлгор?

— Ну… да, если это и вправду так называется.

Северянин посмотрел внимательно:

— Зачем?

— Хотел понять, — пожал плечами Халдар.

— Ну и как, понял? — в голосе Хоннара, показалось, прозвучала жесткая нотка.

— Нет. Что это за место? И почему — маки? Что там было?

— Мы никогда этого не делаем, — задумчиво проговорил старший, словно не услышав вопросов. — Никогда не остаемся там. Там память. Не воспоминания — память. И Хэлгор, и Лаан Ниэн…

— Лаан… Гэлломэ?

— Когда-то так и было. Теперь — Долина Скорби, Лаан Ниэн. Хорошо, что ты не понимаешь… пока.

— Почему?

— Потому что ты из дома Хадора, а Хадор — ленник Инголдо-финве.

— Объяснил, называется… Что ж, по-твоему, мы там дикари дремучие и ничего не поймем?

— Такие мысли просто напрашиваются, мой благородный гость, как некая небольшая месть: вы ведь нас считаете дикарями, не правда ли? — Хоннар коротко усмехнулся.