Черная Книга Арды - Васильева Наталья - Страница 54

И долина ответила стоном.

И еще, кажется, он пошатнулся, едва не упав, и, отступив на шаг, спиной натолкнулся на шершавый, хранящий тепло солнца ствол дерева.

Он умер, когда Ничто дотянулось до его сердца.

И в этот миг эхо Ламмот стало вдруг — голосом.

…В вишенно-жемчужных сумерках ласково светилось витражное, в паутинно-легком переплете окно Дома, и терпкое вино густо колыхалось в лунном кубке, и падали, падали в него невесомые прозрачные лепестки, и пели струны, и пел в заводи тростник, и был — мир в ладонях, и мерцала ясная звезда, и свет ее был — песнью…

…он родился заново: всесильный и беспомощный перед новым пониманием, пришедшим в миг смерти-рождения. В миг, когда он был единым с Артой. В миг, когда Дар его раскрылся в нем.

Потом — он не сможет надеть доспех: будет казаться, что сталь отделяет, ограждает его от мира. Он не сможет нанести удара без того, чтобы не ощутить боль своего противника. Не сможет больше сражаться. И убить для него будет значить — убить себя. И за века — не зарубцуются, не затянутся раны, нанесенные ненавистью.

Потом — он будет ощущать каждого из воинов Твердыни Севера как самого себя. Он будет рядом с каждым из них в последний миг, и воины без страха и боли будут ступать на неведомый Путь.

Потом…

Он вскинул руку, стремительно очертив знак Силы — словно воздух уплотнился, став незримой прочнейшей стеной-щитом нечто, ждущим только, чтобы в него вдохнули жизнь -

…если говорю языками человеческими и словами Силы, а любви не имею, то слова мои — ветер в пустыне, и сила моя — песок меж ладоней…

Но Ничто, отступившее было, уже начинало прорастать щупальцами, паучьими лапами сквозь преграду, вгрызаясь в нее, словно червь в яблоко, меняя обличье — и сорвался с обожженных пальцев знак Эрат, пережигая нити, связывавшие это с Пустотой: оно прикипело к тому, что пожирало — и тогда он произнес слово Образа -

…и если наделен я дарами Силы, и ведаю всякие тайны, и имею всякое познание, так что волен творить и разрушать, а любви не имею — то я ничто, и знание мое — мертвый камень, и сила моя — прах на ветру…

— и слово Земли, печатью скрепившее свершенное: только для слова Клинка уже не осталось сил. Тогда налетел огненный вихрь — темное пламя крыльев, раскаленной лавой полыхающие глаза, жгучие плети, прочь гонящие Ничто, обратившееся в Нечто, земной опаляющий огонь — Ллах'айни.

…и если раздам все, что имею, и тело мое, и самый дух мой отдам на сожжение, а любви не имею — что пользы в том и что с того живущим…

Крылатый медленно опустился на колени, потом навзничь на каменистую звенящую землю Ламмот и закрыл глаза.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

от Пробуждения Эльфов год 4264-й, начало сентября

Он изверился. Больше не было надежды на то, что Тано вернется. Жизнь утратила смысл — остались только воспоминания, рассыпающиеся под пальцами, как сухой песок.

Он помнил нетерпеливый жест, которым Учитель отбрасывал назад пряди тяжелых черных волос; как стремительно оборачивался он на звук шагов и вспыхивало в глазах узнавание, еле заметно меняя черты лица; как он смеялся, запрокидывая голову; как в задумчивости потирал висок узкими пальцами… осколки воспоминаний не складывались в образ, ужас захлестывал душу — неужели я забыл? И стискивала сердце смертная тоска: никогда больше не увидеть.

Но снова и снова он приходил к Хэлгор, надеясь без надежды: Тано вернется, ведь он обещал — он вернется, он придет сюда… И бешено колотилось сердце, чтобы снова рухнуть в пустоту больно сжавшимся комком: нет.

Тысячи раз Гортхауэр представлял себе их встречу, проклиная себя за то, что не может не думать об этом. Не может жить без этой больной надежды, тысячи раз за сотни лет обманывавшей его.

А увидев — замер, не смея подойти, не смея узнать, боясь снова обмануться.

…Он стоял неподвижно, склонив голову, и тяжелые складки плаща казались высеченными из черного камня, и только волосы трепал ветер — волны снежного света зимней луны, и покачивались под ветром черные чаши маков… ветер донес слово — Ученик почти не узнавал изменившегося глухого голоса, но понял — сразу.

Этлерто. Лишенный очага. Лишенный дома. Потерявший себя. Ломкий лед, вмерзшие в стылую белизну крупицы песка хрустят на зубах. Этлерто. Не вернуться в дымный закат — не осталось даже пепла.

Мелькор медленно обернулся — Ученик бросился к нему, разрывалось сердце от отчаянной радости — обнять, уткнуться лицом в плечо и говорить, говорить, как ждал, как верил…

И — остановился, словно натолкнувшись на незримую стену.

Несколько бесконечных мгновений они смотрели друг другу в глаза.

— Я… ждал, — наконец тихо проговорил Мелькор.

— Тано, — Гортхауэр преклонил колено, но глаз уже не смог поднять — смотрел в сторону.

— Моя кровь — твоя кровь, — медленно, сквозь мертвенный холод страха, сквозь горячечный жар боли и отчаяния. — Моя сталь — твоя сталь. Мой меч — твой меч. Я стану тебе щитом — если позволишь, я буду тебе опорой — если примешь меня. Прошу только — прости меня и… не оставляй.

И — внезапно, одним дыханием:

— Позволь быть рядом, мне не нужно взамен ничего!..

— Таирни…

— Сердце мое в ладонях твоих, Тано. — Гортхауэр поднял руки ладонями вверх.

…Молящий взгляд темных непроглядных глаз, с какой-то последней отчаянной надеждой поднимаются руки ладонями вверх — незавершенный, мучительно неуверенный жест:

Тано — фаэ'м..

Энгъе.

— Мир мой в ладонях твоих…

Одно соприкосновение рук — ладонь-к-ладони; Мелькор поднял Ученика с колен и заглянул ему в глаза.

— Таирни, — только и сказал он.

— Я… я никогда не оставлю тебя. Я с тобой. Всегда. Навсегда, — горько и просто, как последняя клятва.

Изначальный долго молчал. Потом проговорил тихо, словно в ответ каким-то своим мыслям:

— Навсегда — это очень долго.

…Он сидел на валуне, поросшем темным бархатным мхом, фаэрни — у его ног, с беспомощным недоумением касаясь тонких обожженных пальцев и темного металла наручников. Оба молчали.

— Сердце мое в ладонях твоих, — тихо повторил ученик. Мгновение казалось — он поднесет руку Учителя к губам; но только бережно, боясь причинить боль, прижал ее к своему виску.

— Я так боюсь потерять тебя, Учитель…

Поднял глаза, спросил нерешительно:

— Ты не вернешься в Хэлгор?

Мелькор покачал головой; смотрел куда-то в сторону, и глаза у него снова стали — лед под стылым пеплом.

— Хэлгор больше нет, — очень тихо, очень ровно.

Фаэрни молчал, не решаясь задать вопрос — где же ты будешь жить?

— Где жил ты? — Изначальный, кажется, прочитал его мысли.

— С ирхи. Потом — в Гортар Орэ. У реки — помнишь? — Орхэле, там, где Трехглавая Вершина, Горт Дар-айри.

— Там… живет еще кто-нибудь?

— Нет. Только драконы-Тхэннэй и Ллах'айни. Ты вспомнил о тех ирхи? — их больше нет: они хотели своей битвы — и получили ее еще… — фаэрни помолчал, не зная, как закончить фразу, — тогда.

— Хорошо. Покажешь. Потом.

— Ты уходишь? Снова? Куда?

Мелькор не ответил.

Гэлломэ, Лаан Гэлломэ…

Зачем снова и снова возвращаться сюда? Здесь нет больше никого. Нет ничего. Зачем ты пришел?..

Пепел смешался с землей, в землю ушла кровь,

Гэлломэ, Лаан Гэлломэ…

Там, где были дома, — полынь и чернобыльник: словно пепел осыпал черно-фиолетовые листья и стебли; и ветви деревьев — сведенные болью пальцы, искалеченные руки, протянутые к небу,