Великая игра - Некрасова Наталья - Страница 99

А что, если Дагор Дагорат уже идет? И это — та самая борьба с голодом и смертями, с тупостью и темнотой? И в конце концов достойные обретут то, что было потеряно, — бессмертие.

Эрион шел в госпиталь — ноги сами несли туда.

«И будут отделены достойные от недостойных… Но если бессмертие будет достигнуто, к примеру, через меня, то кто будет определять этих достойных, если не я? И не мне ли тогда решать, каким должен быть человек?»

Эрион резко остановился, словно споткнувшись, — странно и неприятно, казалось, слова эти звучат как бы со стороны, что это не совсем его мысли.

— Перебрал, — хмыкнул он и быстро пошел дальше. Размышления иногда приводят к чему-то не тому. Он раньше замечал, что как только его заносит куда-то, то он обязательно либо споткнется, либо в момент самых горделивых мечтаний птица на голову нагадит, телега проходящая обрызгает грязью, и волей-неволей вернешься в обыденность, к смирению… А вот нынче как-то прекратилось это. Что-то изменилось? Или мысли его стали правильными?

— К балрогам, — пробормотал он снова. — Этак и вправду уверуешь, что ты не безразличен Эру.

Госпожа Мериль была отнюдь не такой дурой, какой считал ее лекарь Эрион. Он и сам не замечал, что она держится при нем — или он при ней? — куда дольше, чем любая из предыдущих женщин. Причем они так и не добрались до постели. Эта женщина хотела держать его при себе — он это понимал, но вырваться не удавалось при всем желании. Что-то было в ней. Как только она начинала ему надоедать, Мериль придумывала что-то новое, и вот этой своей непредсказуемостью она удерживала его при себе прочнее цепей. Все начинали говорить, что городская знаменитость скоро таки свяжет себя узами брака и утихомирится. И станет он тогда обычным человеком, как все, хотя и утратит ореол тайны и превосходства, который всегда окутывает людей необыкновенных. Ему слишком много позволено сейчас, потому что он выше обыденности. А вот станет семейным человеком — и будет обычным. Понятным.

Он не ожидал встретить ее в лазарете. Совершенно новая — с волосами, убранными под белый плат, без украшений, в простом закрытом платье, скромная и до ужаса обольстительная в своем смирении. Эрион внутренне восхитился и с удовольствием принял игру.

— И чем я обязан такой радости?

— Не чем, а кому, господин наш спаситель. — Она коротко и в то же время плавно склонила голову — так изящно двигаться могут только красивые молодые кобылицы. С такой же природной силой, изяществом и дерзостью. — Мой брат, — в голосе промелькнула нотка покровительственного сочувствия и сожаления, — решил поискать своего пути в жизни. Наконец-то, — добавила она чуть ли не злорадно, но даже это звучало мило. — Он восхищается вами — а кто не восхищается? Я решила привести его, дабы он воочию узрел, как возвышен и велик ваш труд и из какой крови и грязи возрастает слава. А то он уж очень наивен и страдает избытком воображения. — Она снова улыбнулась.

Эрион тоже не мог удержаться от усмешки. Многие увлекались естествознанием, многие еще на Острове посещали вольнослушателями Академию. Сейчас Нуменор стал прочной ногой на берегах Сирых Земель, и Закон Нуменора стал постепенно пускать корни и здесь; и Правда Королей осенила своим крылом эти края, в заморских землях установился мир, и земля стала лучше родить, и брат не возводил хулу на брата, и сильный не угнетал, а защищал слабого. И теперь, когда благоденствие все возрастало, у людей — особенно из сословий, не столь обремененных заботами о хлебе насущном, — снова находилось время для наук и искусств. К Эриону в лазарет часто приходили и будущие лекари (школу, что ли, открыть? пора, видать), и живописцы, и прочие интересующиеся. Даже дамы. А некоторые взяли за моду ухаживать за страждущими, хотя долго в сиделках еще ни одна знатная дама не продержалась. Вот дочери военных, простолюдинки, полукровки — эти трудились искренне. Попросту. Одну девушку он даже допустил помогать себе при операции. Вот после этого Мериль и явилась в госпиталь.

Работы было не так уж много. Зараза в городе благодаря трудам Эриона уже давно не плодилась, завезенные в город и прирученные здоровенные харадские пустынные коты исправно жрали крыс и сами регулировали свою численность во время свирепых ночных драк. В гарнизоне тоже больных было немного, нижний город блюли три приюта, в которых делом заведовали ученики Эриона — два нуменорца и один очень способный ханаттаннаи из городских. А жители верхнего города предпочитали болеть по домам, среди родичей и слуг. Да и таких в эту пору было немного. Так что в лазарете сейчас пребывал только один неудачливый рабочий, с которым все и носились. Комендант подновлял внешние укрепления, бедняга угодил под перевернувшуюся подводу с камнем. Нога была раздроблена так, что оставался только один выход — резать, пока гангрена не началась. Обыденная работа. С этим справился бы и его помощник Нардухиль. Собственно, он и должен был это делать, но сейчас Эрион, на глазах у Мериль и ее разинувшего рот от восхищения братца, а также еще нескольких восторженно внимающих зрителей, решил взять дело в свои руки. Нардухиль даже с каким-то облегчением уступил ему место у стола.

Раненый, крепкий мужик с явной примесью харадской крови, ругался и скулил, предчувствуя боль, клял свою горькую судьбину и умолял Эриона чуть ли не новую ногу ему пришить.

— Вы же можете, все говорят — вы все можете! — со слезами на глазах вопил он. — Как я без ноги? Как работать буду?

— Как все, — уже почти отрешенно ответил Эрион, моя руки. — Мозгами. Или пойди к мастерам, сделают тебе деревянную ногу, получше настоящей, они это могут. Не вой, не самая страшная на свете боль.

— Хорошо вам говорить! — злобно всхлипывал раненый. — Вы-то сами целы и здоровы! И больно вам так не было!

Эрион молча начал закипать, как еще в ту, военную пору, когда на стол попадался вот такой не кровопиец, а просто вопиец. Этих надо затыкать. Они умеют себя накручивать со вселенскими своими скорбями и страданиями своими бесценными. Он молча повернулся к раненому и рывком задрал свою рубаху, обнажив два страшненьких шрама.

— Этот, — спокойно сказал он, показывая на нижний, на животе, — мне оставил один мораданской ублюдок. Из здешних смертников. Я его собирался зашивать, так он сделал дырку во мне. Вот этот, — он показал на правый бок, — оставило харадское рубящее копье, когда они налетели на наши лазаретные палатки. И зашивал меня в обоих случаях не Эрион, а военный костоправ. Он говорил — раненого жалеть нельзя, иначе дожалкуешься до того, что помрет он у тебя. Влил мне в глотку крепкого пойла и прямо так и зашивал. А тебе сейчас, — он опустил рубаху; опять руки мыть придется — дадут сонного снадобья, а потом Нардухиль приготовит такого, что боль притупляет, и заживет все у тебя в лучшем виде.

Раненый перестал вопить сразу же, как увидел гневный огонек в глазах лекаря. Потом он только шмыгал носом. А вот глаза юного брата Мериль стали огромными и влажными, и в них было восхищение и сострадание. И что-то еще, очень приятное для самолюбия лекаря, но пока непонятное.

Ненужные остатки плоти полетели в чан, со стола смыта кровь, пациент, спокойный и умиротворенный из-за сонного отвара, отупевший от болеутоляющего, мутно поводит глазами, едва осознавая происходящее. Теперь его перенесут в палату, где ему и пребывать, пока культя не заживет. А пока заботами господина Эбора, купца почтенного и просвещенного, ему соорудят ногу по чертежам господина лекаря.

Эрион с усталой удовлетворенной улыбкой обвел взглядом круг зрителей. Кто-то медленно захлопал в ладоши, к нему несмело, потом все с большим воодушевлением присоединились остальные. Неприятное зрелище трудам и искусством Эриона превратилось чуть ли не в изысканное представление. Эрион уловил настроение и подхватил нить игры, отвесив вдохновенный поклон артиста. На губах его играла горделивая и в то же время насмешливая улыбка — мы ведь все тут играем, это же так понятно. Мериль смотрела на него с восхищением хозяйки, чей конь пришел к столбу первым. А вот ее брат сидел неподвижно, и в глазах его стояли слезы. Эрион видел такое выражение лица у истово молящихся раненых, которые страшно не хотели умирать.