Великая игра - Некрасова Наталья - Страница 47

Он вернулся к телу отца.

Уже разожгли костер для последнего пира, когда вождь будет сидеть со своими родичами, дружинниками и ближними людьми. Шаман на этом пиру обычно говорил от имени духа вождя, отвечая на пожелания и просьбы. Но сегодня Ульбар был не просто шаманом. Он был сыном вождя. Законным сыном. И потому он ничтоже сумняшеся занял место по правую руку от мертвого. Он увидел, как вспыхнул было юноша в шитом золотом кафтане, с выбритым, как у черной кости, черепом, но рослый, как Уль-фангир. Ульбар про себя усмехнулся. Братец, значит…

Ильдехай одернул юношу и что-то зашептал ему на ухо. Можно и не гадать — просит потерпеть, потом, мол, ублюдка прирежем. Ну-ну.

Он сидел на месте наследника и улыбался. Улыбался всем, а люди в страхе отводили глаза. Он пил вино — и не хмелел, потому как злые травы в его крови не давали ему опьянеть. Он ел мясо, жаренные в сале лепешки, мед и сладости, слушал напутствия мертвому вождю, здравицы его сыну (пирующие старались не уточнять — какому именно), и Ульбар благосклонно кивал, искоса поглядывая на сидевшего с каменным лицом полубрата. На Ачин, не скрывавшую своей материнской ненависти.

Играли музыканты, кружились в пляске рабыни, которым предстояло уйти за вождем, лилось вино, и сгущалась в долине темнота — солнце садилось. И вот пришел воин и сказал — яма готова. Пляска прекратилась. Воины окружили рабов и рабынь, подняли на плечи погребальную повозку и понесли к новому кургану. Они шли по земле предков, шли молча опасливо, и юный шаман в душе смеялся над их страхами. Он был тут хозяин. А они шли и с мрачным опасением посматривали на него. Он видел их двойников. Двойники этих людей вряд ли даже во сне далеко уходят, так тесно их души связаны с телом. Жалкие люди. И ощущение того, что он может сделать что угодно с любым из них, все росло и крепло. А почему бы и не попробовать? Почему не испытать пределы своей власти?

Вождя опустили в могилу под истошные вопли Ачин и стенания плакальщиц. Ульбар спокойно смотрел, как в яму ставят приношения, кладут оружие и снедь, как воины молча режут глотки рабам и рабыням. Ночь тихо опускалась на землю, и вокруг ямы загорались факелы. А Ульбар видел, как вокруг светлого круга сбираются духи, ждущие еды — свежих душ мертвых. Но и духи тоже боялись — боялись шамана. Вот и любимый конь лег в яму рядом с хозяином, и свора любимых псов, и соколы…

Он поднял взгляд. На вершине холма на фоне остывающего закатного неба виднелась одинокая темная фигурка. Он понял — мать. Смотрит и ждет. И тогда он улыбнулся и повернулся к воинам и провожатым вождя.

— Отец недоволен. Он говорит — почему та, ради которой изгнал я законную жену, не идет со мной пировать в дом предков? Почему жалкие рабыни провожают меня, а не любимая моя? Или она любит меня меньше их?

Полубрат рванулся было вперед, к помертвевшей Ачин, которая сразу же прекратила рыдать и молча, в животном расе смотрела на Ульбара.

— Или вы будете противиться воле духов? — загремел его голос. — Или хотите, чтобы народ ваш постигла кара из-за одной женщины? Ты этого хочешь, Ачин-огун? Разве не любила ты мужа своего и господина? Или мало было тебе от него в здешней жизни ласк, и почета, и сокровищ?

Воцарилось жуткое молчание. Только факелы трещали и ветер шумел далеко в небесах. Сейчас весы судьбы застыли в хрупком равновесии. Сейчас решится все. Нужно только подтолкнуть, нельзя тянуть больше.

— Убейте ее, — безразлично сказал он. — Ее муж хочет сидеть с ней за одним столом на пиру в доме предков. Иначе дух вождя разгневается.

Старший воин словно завороженный шагнул к Ачин. Медленно, будто воздух вокруг вдруг загустел, как вода, обнажил широкий кинжал и вонзил оцепеневшей женщине в сердце. Ачин вздрогнула, пару раз раскрыла рот, хватая воздух, и осела на землю. Воин поднял ее и положил рядом с вождем. Ульбар поднял взгляд на фигурку на холме. Она почему стояла там, и невозможно было понять, что она думает.

Ульбар кивнул и перевел взгляд на Ильдехая.

— Отец хочет в спутники и его. Он говорит, что не может расстаться с верным советником. Он хочет почтить тебя, черная кость, посадив по левую свою руку среди вождей Уль-фангир.

Глаза их встретились. И во взгляде Ильдехая он прочел, что старый шакал понял, что проиграл. Ульбар внутренне облегченно вздохнул — никто не будет спорить с его властью. Ильдехай презрительно посмотрел на шамана и сам спрыгнул в яму.

— Ты, — глухо приказал он старшему воину, обнажая шею. — Бей.

Голова глухо ударилась о землю, и старый советник лег у ног своего господина. Ульбар отвел взгляд и посмотрел на брата. «Трясись, трясись, ублюдок, — злорадно подумал он. — Я не трону тебя. Сейчас — не трону. Но мы еще встретимся…»

Курган насыпали под утро. И пока воины насыпали землю — ровно столько горстей, сколько в племени мужчин, способных держать оружие, — шаман плясал, обходя растущий курган противусолонь, по границе круга света и тьмы. Он смотрел глазами и здешнего мира, и Мира Духов. Он вел отца, его жену и его советника в селение предков. Он поднимался к холмам Верхнего Мира, пока на его пути не встал страж дороги в селение предков, и дальше Ульбар не пошел.

На рассвете он стоял у выхода из долины и смотрел, как в белой степи в розовом мареве пробуждающегося солнца уходят люди мира живых. Последний всадник вдруг отстал от отряда и быстро поскакал обратно. Ульбар прищурился, заранее зная, кто это может быть.

Его брат, Ульбар — сын Ачин, осадил коня перед ним, с ненавистью глядя на юного шамана сверху вниз.

— Мы еще встретимся, — прошипел он.

— Мы еще встретимся, — спокойно кивнул Ульбар, улыбаясь в лицо брату. — Когда я сочту, что время пришло, я приду. Жди.

Полубрат очень не понравился ему. В нем были сила и властность. И он не испугался его, Ульбара, истинного наследника и вождя. Шамана, которому никто не мог противустать в Мире Духов! Сын Ачин достоин кары. Что же, пусть ждет. Нет ничего мучительнее ожидания. Что же, Ульбар еще не раз придет к нему до поединка — в снах тяжелых и страшных. Тяжкие сны будут приходить к нему, даже когда он будет на ложе с женщиной, они высосут его радость, они лишат его силы, и все будут видеть — порча пожирает молодого вождя. А порченый не может быть вождем. И вот тогда придет Ульбар-шаман…

Он повернулся и пошел в долину, чуть сожалея, что брат не попытается метнуть копье ему в спину. Вот перепугался бы, если бы увидел, что из раны не пойдет кровь, да и вообще копье не причинит ему вреда сейчас, когда он наполовину в Мире Духов!

Мать смотрела на него снизу вверх, исподлобья. Это был уже не молящий собачий взгляд. Она пришла не просить — требовать.

— Или я не из Уль-фангир? — глухо, хрипло рычала она. — Или я не мать вождя? Почему я хожу в лохмотьях? Почему потускнели мои кольца, почему выпали камни из моих подвесок, почему пью я из щербатой миски воду, а не вино из золотой чаши? Почему я ем пустую похлебку, а не жирную шурпу? Почему я сама расчесываю свои волосы костяным гребнем, а не рабыни — серебряным? Почему вокруг меня нет слуг и родичей, а лишь два жалких старика и семь старух? Сын мой, где моя материнская честь?

Ульбар сидел, молча глядя в огонь. Только сейчас, слушая мать, он осознал, насколько безразличны ему и честь, и род, и племя. Он, как и говорил ему наставник, «взошел на холм» и увидел оттуда мир людишек, копошащихся в грязи, в паутине старых, гнилых и бессмысленных законов. Тупые людишки, тупые законы. И ни у кого не хватит смелости взять и смести их. Один только старый шакал Ильдехай посмел хоть что-то сделать. Ульбар усмехнулся. Старый враг был достоин уважения.

— Почему ты молчишь, сын мой? — резко крикнула мать.

Ульбар посмотрел на нее. Худая, со злым, безумным огнем в выпуклых глазах, седая, потерявшая зубы из-за цинги много зим назад, его мать утратила всю былую привлекательность. Правда, как он понимал теперь, красавицей она никогда не была, и взял ее отец лишь по закону золотого рода Уль-фангир. А вот Ачин, ровесница ее… Если бы мать так же, ее соперницу, холить и лелеять, кормить и держать в тепле и она была бы куда краше. Наверное, пришло время разобраться с братом. Заставить всех уважать себя — и испытать свою силу. А заодно вернуть матери власть и честь — и откупиться от нее окончательно. Он хотел свободы. Вернуть все долги — и быть свободным.