Великая игра - Некрасова Наталья - Страница 135

— В Лаан Ниэн, — хриплым шепотом проговорил Ахтанир. — А этого? — он кивнул на светловолосого подростка.

Тано понял — Ахтаниру не нужен ТОТ, другой, говоривший сейчас устами Хонахта. Ему нужен тано. Потому что ТОТ в них не нуждается. Ему нужны другие слуги, куда сильнее их… И тано был благодарен за эту верность.

— Нет. Он ничего не видел. Пригодится еще.

— Этот, — Ахтанир пнул Хонахта ногой, — тоже вряд ли что помнит.

— А ты уверен? — испытующе глянул на него тано. — Я — нет. И даже если он и не помнит сейчас, вспомнит потом, если ЭТОТ уже добрался до него. Ты понимаешь, что будет, если ЭТОТ начнет через него говорить? Будь я на ЕГО месте, я уж постарался бы заполучить прежде всего этого недоноска, — кивнул он на Хонахта. — И представь себе, что случится, если ОН начнет говорить с остальными?

Ахтанир дернул ртом.

— Тано, его вряд ли будут слушать.

— Хонахта — вряд ли. Но ЕГО — будут. — Он поднял взгляд на Ахтанира, и в нем была дряхлая тьма. — Я тоже помню. Моя кровь древняя. Я много что видел в своих снах. Я знаю. И я не хочу, чтобы ОН пришел! — вдруг тонко воскликнул он. — Я строил справедливый мир, — задыхаясь, говорил он, и слезы текли по ритуальным шрамам. — Я имею право, отступник, предатель, только я знаю, как надо! — Он с шумом вобрал в грудь воздух. — Я хотел создать совершенного человека, хотя бы здесь. Я заслужил, я имею право! Ведь так? — почти умоляюще спросил он. — Да?

Ахтанир молча склонился к руке тано.

— Я верен тебе, — сказал он и поднял бесчувственное тело Хонахта.

Хонахт очнулся от холода и боли в затекших суставах. Открыл глаза, потом попытался еще раз их открыть, потому что вокруг стояла кромешная тьма.

«Неужто ослеп?»

Да нет, просто здесь не зажгли света. Он наверняка снова под землей, в одной из знакомых келий. Только почему его тут оставили одного, и почему здесь так холодно, и почему так ноют мышцы?..

Потом взгляд его немного прояснился, мгла оформилась, и он понял, что смотрит вниз, на высокую траву, слабо подсвеченную далекими звездами безлунной ночи. Сам он сидел на земле у каменного столба, противно впивавшегося своими неровностями в спину. Он попытался пошевелиться, и тут понял, что его руки крепко привязаны ремнями к толстому кольцу, вделанному в камень по ту сторону столба.

«За что? Кто?»

Он не мог понять. Хуже того, он совершенно не помнил, что было после того, как он выпил зелье. Помнил тьму, которая всегда наступала перед тем, как он вступал в мир чужих мыслей, а потом он оказался здесь.

Кто-то напал на Аст Ахэ? Или… или он сделал что-то ужасное? Или он здесь ради какого-то обряда? Зачем, за что, почему? Вопросы взламывали череп, сердце скакало в груди, он тяжело дышал, от страха кружилась голова.

Но почему ему не сказали, за что он здесь? Без единого слова, без объяснения? И где он?

Он поднял голову и увидел в тусклом свете звезд, мерцающих сквозь туман, что вокруг — узкая глубокая долина, заросшая высокими травами. Серебристо-голубоватыми даже в такой мгле. И увидел среди высоких трав каменные плиты. И услышал в вышине тоскливый вечный ветер. И понял, где он.

Страх парализовал его.

Лаан Ниэн. Владения вечно голодных духов мертвых.

Все «за что?» и «почему?» мигом вылетели из головы, остался лишь животный ужас. Вот сейчас они придут… В животе образовалась мерзкая слабость, во рту пересохло, зазвенело в голове.

Что-то коснулось уха. Он зажмурился. Теплое, пушистое, тяжелое и с когтями. Сова.

Он дернулся — вдруг это тоже дух? И выклюет сейчас глаза, как выкалывают по ритуалу глаза уходящему тано… А ведь они тут бродят по ночам под луной, и травы шепчут их голосами. Сколько же их тут, ушедших? И они придут к нему, требуя живой крови, безглазые, окровавленные… Он тихо заскулил от ужаса, непонимания и беспомощности.

— Дурак, — сказала Сова, чистя перья. — Дурак. — И клюнула его в лоб. Больно. Но это подействовало отрезвляюще. Ужас уступил место какому-то подобию покоя. Духов пока не было. Травы? Да просто травы. И камни — просто камни. Но зато могут прийти ночные хищники, а ремни вполне настоящие и крепкие.

— Владычица Иллаис, — прошептал он, — спаси меня.

Сова перестала чистить перья.

— А ты знаешь, почему ты здесь?

Хонахт опустил голову.

— Нет.

Сова затопталась на плече. Тяжеленная птица, и когти острые.

— Смотри мне в глаза, — сказала Сова. Он повиновался.

И увидел.

«Не ходи в Черный лес, что за Каменным Зубом, на полночьи закат. Место древнее и недоброе, и не человеку там ходить. Не для людей это место. Сначала будут камни, потом болота, через которые только тайными тропами пройдешь, — а кто теми тропами ходит, никому не ведомо. Летом там трудно дышать от тяжелой гнилостной вони и туч комарья да гнуса. Стоишь на болотах, звенит комарье, а трясина словно дышит — то там хлюпнет, то под ногами с черного дна пузырь поднимется, то словно змеища огромная в водяном оконце скользнет — и снова ряска затянет черную воду. А змея это или кто щупальца свои со дна тянет — кто знает. Никто не расскажет.

А если пройдешь болота, то начнется Черный лес. Древние деревья, они еще тогда были старыми, когда кланы пришли от Заката. Живые это деревья. Они слышат, они говорят, они не пустят к себе чужака. А в глубине леса живут твари, которые старше самого человека, старше луны и солнца, даже старше белых демонов.

А в середине леса живет звериный вождь. Ночами выезжает он на свою охоту, Дикую Охоту. Он с виду совсем человек, только глаза у него горят желтым огнем, и он почти наг. И едет он на огромном лосе, а впереди него летит сова и бежит пес, и стая волков несется за ним в молчании.

Он берет все, что захочет, и если не умилостивить его — жди смерти. Потому оставляем мы еду в назначенных местах, а если находим там вонзенную в землю палку, то, значит, он хочет невесту. И выбирают лучших девушек и приводят туда, и никто больше не видит их. Пять лет уже эта напасть, и двух младенцев уже нашли люди у своих дверей — желтоглазых, как волк или сова.

Многие пытались охотиться на него, но он уходит от погони, а из охотников мало кто возвращается живым. Говорят, вражда у него с Аст Ахэ и князьями Сов. Вражда и война. Да хранят духи нас, злосчастных! Завтра волчья ночь, ночь Дикой Охоты, ночь, когда не выходят за порог и не спят…»

Дайни шла по лесу осторожно, прислушиваясь и оглядываясь на каждом шагу. Весной по лесу идет гон, кровь бушует у всех. Как говорят — весной и заяц укусить может. А уж Хозяин Леса… Дайни передернула плечами. Вообще, тут места тихие, поселок близко, звери нечасто заходят, авось пронесет. Была бы своя воля — ни в жизнь не сунулась бы. Но обычай не обойдешь, надо собрать травы и сварить зелье, чтобы не зачать. Хозяин Леса, говорят, тоже от священного брака родился. Недаром старики говорят, что от священного дитяти жди большой беды. Вот она и пришла. Пятый год уже покоя нет…

А, вот и травка чернолист. Весной, когда острые темно-фиолетовые листики пробиваются из колючего комка скрученных и сухих прошлогодних стеблей, в ней течет застоявшийся, горький и жгучий сок. Дайни выкопала корешок с листьями костяным ножом. Одного кустика хватит. Уф. Все. Теперь можно идти домой. Она бережно обернула чернолист тряпицей и положила в корзинку, повернулась было, чтобы подняться, и увидела грубые башмаки — не башмаки, какие-то косматые обмотки из звериной шкуры. Сердце медленно начало опускаться куда-то вниз. Еще надеясь, что ничего страшного не произошло, Дайни подняла взгляд.

Он смотрел на нее желтыми совиными глазами. Смуглый, худой, жилистый, — бессознательно отмечала она, ощущая, как неумолимо нарастает внутри волна тошнотворного ужаса. Сопротивляться? Да разве можно? Дайни села на землю, чувствуя, как в глазах темнеет.

Он тряхнул ее за плечо, и от этого страх немного улегся. Рука его была вся в шрамах, с обломанными ногтями. От него пахло зверем — дикой, безудержной силой, погоней, жаждой крови.