Исповедь Стража - Некрасова Наталья - Страница 132

Или он — боится измениться?

Почему?!

Она же любит его!

Ей хватило смелости открыться — а что он?

А ему не хватило отваги откровенно объясниться с ней. Неужели так трудно сказать — «я люблю» или «я не люблю», тем более когда она так распахивает перед ним свою душу…

«Нет. Нет! Никто больше не умрет за меня — так. Никогда я не смел заставлять. Теперь так будет… Ты не умрешь. Ты не будешь меня любить. Великая Тьма, у тебя такие же глаза… как же я раньше не понял… ведь просто не позволял себе понять, поверить… Ты — та же? Другая? Не надо, не надо, зачем тебе, это страшная кара…»

— Но почему же — я…

— Потому, что тебе плохо. Тебе больно за всех. Неужели никому не дано взять хоть часть твоей боли? И еще одно… Да, женщины любят за страдания. Но разве ты не знаешь, что ты прекрасен? Прекраснее всех в Арте? А я только женщина…

— Прекрасен… — Он криво усмехнулся. — Посмотри на меня получше.

Она выдержала его взгляд:

— Да. Ты прекрасен.

— Девочка. Уж кому-кому, а мне известно, кто красив, а кто нет. Гортхауэр — во всем лучше меня. Я сам дал ему этот образ. Я знаю. Почему не он?

Она тихо и грустно улыбнулась:

— Я люблю тебя, Мелькор… — И повторила на древнем языке: — Мэллъе-тэ, мэл кори.

…Как сказка. Печальная и прекрасная сказка. Красавица спит в пещере у темного озера среди елей; спит волшебным сном — пока не придет тот, кому суждено будет разбудить ее… Он приходил сюда, подолгу стоял у ее ложа, вглядываясь в лицо спящей, не смея понять, почему оно кажется ему таким мучительно-знакомым, не смея назвать ее по имени…

…Этот человек был предводителем одной из многочисленных шаек изгоев, изверившихся во всех — и в эльфах, и в их западных покровителях; враги всем, кроме самих себя. И все же Враг был первым врагом. Тем более — златокудрому дому Хадора. Наверное, он изрядно насолил оркам — видавшие виды воины Аст Ахэ не помнили, чтобы отбитый у орков человек был искалечен до такой степени. Хуже всего, что орки влили человеку в горло какое-то зелье, не позволявшее впасть в забытье. Первой мыслью было — прикончить его, чтобы не мучился. Но потом решили все-таки попробовать спасти ему жизнь. Сначала везли осторожно, потому что он кричал от боли при малейшем сотрясении. Затем пустились во весь опор, уже не обращая внимания ни на что — иначе не довезли бы.

…Эти большие серые глаза были так похожи на глаза Гортхауэра в тот день, когда он умирал у него на руках… Сразу понял — один он ничего не сможет. Пятеро лучших учеников помогали ему. Это тянулось так долго — бесконечно долго, вечно… Когда наконец закончили, оказалось, что прошло двое суток. Человек спал. Теперь он будет жить…

Долгие дни прошли. Пережитый ужас остался позади — страшным сном; только в золото волос подмешалось изрядно серебра. Он не знал, куда попал, но, поскольку его лечили и обращались с ним хорошо, думал, что это эльфийское поселение, а седой величественный владыка — наверное, какой-нибудь эльфийский правитель. Говорили с ним на его родном языке — неожиданно, но приятно. А черные одежды… Что ж, видно, много горя пережил, потерял близких…

Говорить с ним было хорошо, хотя и странно — кто в такие времена говорит о красоте и мире? Печальный мудрец, жаль его. Такие гибнут в нынешние времена. Смерть забирает самых беззащитных, а они-то, как правило, и есть лучшие. Как странно дрогнуло его лицо, когда человек назвал свое имя — Хурин. Славное имя, и не во всяком знатном роду человеку осмелятся дать его. Может, этот, печальный, знал сына Галдора? Ведь эльфы, говорят, бессмертны…

А чуть позже Хурин мельком увидел руки собеседника. И впервые подозрение проникло в его душу. Вскоре он осмелился спросить у одного из своих лекарей, как имя того, кого здесь называют Учителем…

Удар был страшным. Словно предательство лучшего друга. Он так привязался к этому эльфу… Враг… нет, невозможно. Враг, которого он знал по рассказам, совершенно не походил на того, кого он видел перед собой. И то был не обман, Хурин чувствовал это. Но как же понять все, что о нем говорили? Эта раздвоенность так измучила его, что он начал придумывать самые невероятные объяснения. Пережитой ужас вновь неотвратимо заполнял его душу. Ночь он провел без сна, почти на грани безумия; мысли его путались, и жуткие видения клубились во тьме. Утром его вынули из петли — еще живого, по счастью!..

Наверное, сильно изменились люди с тех пор. Или этого человека орки уж слишком жестоко пытали. Я бы постарался выжить и бежать, чтобы продолжать сражаться. Но ведь столько тысячелетий прошло… И я не могу сказать, что бы сделал я, если бы меня так пытали, да и потом, я очутился бы у Врага, да еще в такую пору, когда поражение эльфов и Эдайн казалось почти полным…

Как бы мне сейчас тоже хотелось вот так, запросто пообщаться с кем-нибудь с ТОЙ стороны… Но ведь не осталось никого. И я не смогу ничего, ничегошеньки проверить, убедиться или разочароваться…

…Вала стоял рядом с человеком и сурово смотрел ему в глаза:

— И зачем же ты сделал это, Хурин? Неужели я дал тебе повод?

Человек отвел взгляд и, смежив веки, откинулся на подушки. Говорить было тяжело и мучительно стыдно.

— Прости. Но сомнения истерзали меня. Я не знаю, чему верить. Не так легко забыть все, чему учили с детства. Я хочу верить тебе — и не могу. Послушай, я говорил с тобой, я не верю, что ты так чудовищно жесток. Я не знаю, зачем ты велел меня лечить. Если для новых мучений, то лучше убей меня. Верю, ты знаешь жалость. Может, я обманываюсь и ваш обычай велит убивать пленных мучительной смертью, но хотя бы ради своего прошлого сжалься надо мной! Ведь ты пришел в Арду из любви к ней, так вспомни же свое прежнее имя! Ведь не всегда ты был таким!

— Верно, — тяжело сказал Вала. — Верно, Хурин. Не всегда. Когда-то я даже умел летать, смеяться и петь. Пока брат мой не сломал моих крыльев, не отнял мою радость, не лишил меня песни. Но имя свое я помнил всегда. Я никогда не менял его и не изменял ему. Странно, что и ты помнишь его смысл. Почему? Почему не Восставший в Мощи Своей?

— Но я же знаю язык эльфов…

— Другие тоже знают, но почему-то не понимают… Благодарю и за это. За то, что поверил в мое милосердие. За то, что поверил мне. Жаль, что твой тезка не был столь понятлив… Когда встанешь на ноги, я отпущу тебя. А пока, — Вала коротко усмехнулся, — ты мой пленник.

Он не сразу покинул Твердыню. Здесь его уже никто не считал врагом, и свободы его никто не стеснял. Странно, но мысль о побеге никогда не приходила ему в голову. А иногда он покидал черный замок в горах и подолгу бродил по лесам. И, должно быть, сама судьба вывела его — сюда…

…Как сказка. Печальная и прекрасная сказка. Красавица спит в пещере у темного озера среди елей; спит волшебным сном — пока не придет тот, кому суждено будет разбудить ее… Он долго смотрел в юное печальное лицо спящей, а потом, не удержавшись, наклонился и поцеловал ее. И это тоже было — сказкой, потому что она открыла глаза и улыбнулась ему. Он не сразу решился задать вопрос:

— Кто ты?..

Шорох-шепот:

— Ахтэнэ…

И все же он не принял ее любви. Испугался. Нет, скорее всего он просто ее не любил. Не умел он любить. И что же сделал с ней? Лишил памяти? Ладно, пусть я не прав — он хотел спасти ее. Но — честно ли это было по отношению к Хурину? Ведь она его не любила. Все это неестественно…

Я вспомнил не столь давнюю историю — о любви Эовин к Арагорну. Но там, по крайней мере, все было честно сказано, да и любила она его, как любит простой ратник великого военачальника. А здесь было другое…

Неисповедимы путь любви…

«…Неужели судьба всегда будет так жестока? Неужели и эти — погибнут? Как же прекрасны они своим счастьем…»

— Долго ты был моим гостем, Хурин. Теперь, когда ты совсем здоров, ты можешь уйти.

— Куда же мне идти теперь? Разве я смогу уйти один? Разве ты позволишь взять с собой это сокровище?

Лицо Валы стало очень серьезным и печальным: