Исповедь Стража - Некрасова Наталья - Страница 113

— Ты искусен в обмане. Ни видеть, ни управлять волей моих родных не можешь ты. Хотя и мнишь себя Владыкой Мира! Что можешь ты, жалкий урод? Даже от этого облика избавиться не можешь, а осмеливаешься величаться Королем Арды!

Лицо Валы передернулось. Затем невеселая усмешка тронула его губы.

— Итак, я ничтожен для тебя… великого и могучего. Конечно, ты же видел самих Валар, изведал силу Манвэ и Варды… И, конечно, — Вала окинул взглядом поле, — они очень заботятся о Людях, и, конечно, они, великие и благие, спасут их от ничтожного Моргота. Оглянись вокруг, Хурин! Ты ведь не слеп!

— Да! И я вижу и знаю — будет на то воля Великих, и они уничтожат тебя! Верховный Король останется королем, пока существует Арда!

— Ты сказал: лишь Высший Король в силах нести всю тяжесть мира — и ныне она на моих плечах. Первым из Валар я пришел в Арту, и я дал ей жизнь. На всем отблеск мысли моей, во всем отзвук песни моей, движение всему дала сила моя. Даже в тех и в том, что тебе дороже всего.

— Ты забыл, кто перед тобой? Ты лгал нашим отцам, но дети избежали твоего обмана. Мы видели лица узревших Свет, мы слышали речи говоривших с Великими! Не ты один был в изначальные времена, и не ты создал Арду, и ты не могущественней всех…

— Разве я это сказал?

Хурин не слушал и не слышал.

— Ты растратил себя в алчности и злобе своей. И ныне ты пуст, ты — ничто, ты — беглый раб Валар, и цепь их ждет тебя!

— Ты хорошо вызубрил урок. Но это — не знание. Разве ты сам — не раб своей слепой веры? Я понимаю, ныне ты покинут всеми и цепляешься за свою детскую веру, как за соломинку. Но кому ты веришь? Кто из них поможет тебе? Где они ныне? Хурин, думай сам, открой же глаза!

— Последнее, что отвечу я тебе, раб Моргот, — это не чужое знание, это идет из моего сердца! Ты — не король Людей, и не будешь ты им, даже если покоришь Арду, даже если земля и небо будут под властью твоей! За Гранью Мира не сможешь ты преследовать их!

— Как не преследую и здесь. И Арта живет сама по себе. И за пределами мира — свои пути у всех, и неведомы они никому. Даже Единому. Даже мне — мой собственный путь…

— Ты лжешь! Лжец всегда, лжец во всем!

Мелькор на секунду потерял невозмутимость. Он схватил человека за плечо. Рука Валы была страшна — обожженная, из трещин в почерневшей коже выступила кровь. Лицо его на миг стало жутким.

— Слушай, ты, сын Галдора! Мне жаль тебя даже сейчас. И я не отступлю от своего, тем более после твоих слов, пусть даже это будет жестоко. Я заставлю тебя. Ты научишься думать сам — не верить слепо, видеть — своими глазами! Тогда увидишь, лгу ли я! Теперь я не отпущу тебя. Иди за мной!

Так и тянет добавить — я укажу тебе Путь!

«…Когда-то здесь страдал Маэдрос. Теперь — мой черед. Но, хвала Единому, Люди смертны. Я вынесу все… Ради чего… О чем, о чем я? Или, воистину, даже в мою душу проникли мысли Врага?»

— Ныне ты сам равен королям Арты. Вот твой трон, Хурин, сын Галдора. Будешь ныне ты всеведущ и всевидящ, как бог. Моими глазами тебе отныне смотреть, мой слух — твой слух. Вся боль Арты будет ведома тебе, как и мне. Ныне отступаю я от тех, кто близок тебе, и нет им защиты. Смотри же, помогут ли им эльфы и Валар. Смотри на деяния всех. Смотри и суди, Человек, и да не будет ничто скрыто от тебя…

— Почему? Зачем тебе нужен этот человек, Учитель? Он же враг тебе.

— Он слеп. Я хочу, чтобы он видел.

— Зачем? Что изменится от этого?

Вала несколько мгновений сидел молча.

— Хурин — величайший из людских владык. Он не только был в чести у Фингона и его отца, — мягкий голос слегка дрогнул на этом слове, — его с лаской принимал Тургон. Он слишком хорошо знает Элдар, их мысли — его мысли. Я же хочу, чтобы он узнал Элдар еще лучше — глядя глазами богов. Может; тогда он сумеет наконец увидеть Путь Людей. А там — пусть выберет сам. Величайший из Людей — Люди поверят ему… Не мне же, Врагу, верить…

— Если он захочет быть тем, кем ты ожидаешь.

— Я не жду, что он станет действовать по моему желанию, Эннот.

— Более того, прозрение может и сломать.

— Не надо, не говори так, я сам тысячу раз об этом думал! Если будет так, то проклятье падет на меня. Вы же сами и проклянете. Знаешь, было бы кому мне молиться — молил бы, чтобы он оказался настолько тверд сердцем, как говорят о нем.

— Может, пусть лучше уходит… да о чем я, уже поздно, Учитель.

— Да. Уже поздно, Эннот…

А зачем же тогда его мучить? Желал посмотреть, как этот человек не будет или будет ломаться под тяжестью той пытки, что ты измыслил ему? Он и оказался тверд. И не предал.

«И все видно, все — как на ладони. Даже Гондолин. Так что же — он все знает? Но почему не разит? Почему не уничтожит? Ведь у него хватит сил. Или — не хочет? Не хочет?! Или — замысел… Боги… Смертному не понять. Я не понимаю, я бы ударил. Значит, я не стал им, и Тургон мне дорог… Но почему так?.. Дориат в радужном тумане… Турин, сын мой, хоть ты не во власти Врага…»

Человек склонился перед черным троном.

— Владыка, будь милостив к рабам твоим! Разве мы не помогли тебе в битве, обратившись против врагов твоих? Мы разили их в спину, и враги бежали в страхе!

— И чего же хочешь ты? — холодно молвил Вала, глядя на угодливо согнувшегося в поклоне человека. Не столько он сам был ему противен, сколько воспоминание о другом, столь же угодливом… Только тот не был человеком. О брате Гортхауэра.

Ну, если уж так, то, почитай, все остальные — причем, им принятые — перед ним так на колени и падают, однако он же не думает о них с гадливостью… Видать, уже хватает рабов, с этими можно не особенно церемониться.

— Отдай нам земли альвов! Позволь — мы сами вырежем оставшихся!

— Не слишком ли высокую цену просишь за предательство? Нет, не жди. Только Дор-Ломин, где вы уже поселились, твой. Но знай: хоть ногой ступишь за пределы этой земли — тебе конец. Ты сам определил свою награду. Вон!

«Почему он его карает? Или и Врагу доступна справедливость? Нет, это все ложь, ложь! Конечно, как всегда, Враг взял плату и наградил — смертью… Турин, сын мой, помнишь ли обо мне…»

Ну не мог так думать Хурин! Дураку же понятно — хороша справедливость: отдать на разграбление земли, в которых только дети да женщины остались! Беззащитный народ Хурина! Хороша справедливость по отношению к этим, обреченным на смерть и рабство!

Воистину — Враг одной рукой дает дары, другой — отбирает свободу…

Зал кажется темно-золотым. Тени колеблются, отчего все вокруг кажется неуловимо-зыбким, прекрасно-изменчивым. И — два лица, застывших среди этой изменчивости, словно высеченные из белого камня. Чаша катится по полу. Почему не слышно звона? Обреченное, но непокорное лицо Турина — и окаменевший, полный скрытой муки лик владыки Дориата. Звездное сияние глаз Тингола словно заволокло туманом…

«Что же это, за что? Неужели проклятие Врага ослепило их обоих? Элве, ты же видишь — Турин не хочет унижения, Человек горд. Так пойми же Смертного, тесть Берена!.. Воистину, недаром имя Дориата всегда ложилось тенью на сердце мне… Турин, нет, не слушай, не унижайся. Пусть они увидят Человека. Пусть поймут. Пусть признают его достоинство… Или?.. Чему же верить, если даже меня, чтимого двумя королями, считали низшим существом… Неужели Враг не лжет… Ненавижу! Если это правда — будь он трижды проклят за такую правду!»

А перед всезрячими глазами — кровь. Слишком много крови. И снова — лицо сына. Уже не юное, лицо отчаявшегося. Почему-то всплыло в памяти — одинокий волк. Тот, кто верит лишь себе. Тот, кто бьется лишь за себя…

«Сын мой, уходи. Дориат изгнал тебя — уходи в Гондолин, уходи к Тургону. Он должен помнить, должен принять тебя, Турин, сын мой!..»

Да не изгонял его никто! Турин ушел сам, влекомый гордыней и самоуверенностью. И зачем к Тургону, почему не в Дор-Ломин, к своему народу? К тем, кто нуждается в защите? В нашей «Повести о детях Хурина» Турин как раз и стремится в Дор-Ломин, даже и не думает о Гондолине. Пытается собрать войско, чтобы освободить свой край… И этой повести я верю больше — ее писал человек, который жил ненамного позже этих событий, и создавал ее, опираясь на свидетельства очевидцев.