Королева викингов - Андерсон Пол Уильям - Страница 69

В зале в который раз воцарилась тишина; Гуннхильд даже слышала посвистывание ветерка за стенами, хотя он в тот день был очень слаб. Эйрик в упор глядел на Эгиля, а потом резко, как будто хотел не кивнуть, а ударить мечом, подозвал исландца поближе.

Он все же пошел на это. Он согласился выслушать поэму. Гуннхильд стиснула кулаки так, что ногти больно вонзились в ладони. Ее последняя надежда была на то, что поэма окажется плохо сделана, ничего не будет стоить в качестве виры и Аринбьёрн признает это и отступится от человека, предавшего его верность. Она пыталась помешать скальду. Боги и все темные Силы знали, сколько сил она потратила на это минувшей ночью, чтобы зло было отомщено и за кровь Рёгнвальда воздалось кровью.

Эгиль широкими шагами прошел по залу и остановился, на шаг не доходя до Аринбьёрна. Он тоже был хорошо одет, хотя и было видно, что одежда с чужого плеча — так туго она обтягивала его огромное тело. Глаза, укрывшиеся под выдававшимися далеко вперед надбровными дугами, встретили взгляд Эйрика. Король сидел прямой, как копье, высоко подняв голову, пристальный взгляд немигающих глаз был неподвижен, как у змеи. Седоватая борода зашевелилась, глубокая рана рта разверзлась, покатились громозвучные слова.

Гуннхильд поняла, что слышит, и была потрясена. Это была драпа[25] из двадцати строф, наивысшее выражение почета, который скальд мог оказать королю, причем драпа совершенно нового вида: строки согласовывались между собой не только аллитерациями,[26] но имели еще и согласные окончания (она не знала, что пройдет несколько веков и их назовут рифмами). Таких стихов еще никто и никогда не слышал в норвежском мире, и им предстояло сохраниться вовеки.

Ей нестерпимо захотелось сразу же высмеять поэта, сказать, что Англия лежит к востоку от Исландии. Нет, такое нарушение приличия не подобало бы ее высокому положению. И, в общем, похоже, что ей все же удалось сбить его с толку.

Какой же он лицемер! Впрочем, это тонко сделано — назвать себя гостем Эйрика. Король не мог позволить себе возразить против этих слов; его могли бы счесть лишенным великодушия. А жизнь гостя была священна.

Впрочем, не всегда. Иногда гостеприимство оказывалось и западней. Но в таком случае многие сохранили бы об Эйрике куда менее высокую память, чем то обещала драпа.

Ему вовсе не требовалось призывать к тишине. Все внимали, затаив дыхание. Гуннхильд тоже чувствовала в этом пении могучий гром, как будто само море воздавало хвалу Эйрику.

Строфа за строфой, стихи все сильнее овладевали слушателями. Да, в поэзии имелось колдовство. Как хорошо Гуннхильд это знала! И Эгиль владел этим колдовством и использовал его против нее.

Кённинги, изобретенные скальдом, представляли собой чуть ли не целые заклинания. В них мир и время представали фоном для величия короля. Эгиль говорил не «щиты», но «ограда лыжи со скалы Хааки». Хааки был викингом древних времен, и получалось, что его скалой было море. Лыжей моря был корабль, так что получалось, что эта ограда была рядом щитов, повешенных вдоль бортов. И все это Эгиль соединил воедино и связал с Эйриком.

Но все же разве не было все это пусто, вся эта сила и стойкость, клинки и кровь, — при том, что нигде не назывались поля, на которых происходили победоносные битвы Эйрика, имена тех врагов, с которыми он расправился? Что могло стать причиной этого: малое знание Эгилем тех событий, или же за певучими стихами крылась издевка, слишком тонкая для того, чтобы кто-либо, кроме Гуннхильд, мог ее уловить? Могла ли она заставить людей поверить в злонамеренность поэта?

Но вот он оставил войну позади. Его слова смягчились и полились более плавно. Это напомнило Гуннхильд о солнечном свете, струящемся через облака, когда шторм стихает.

О да, это было тонко. Он везде говорил о том, что было самым лучшим в Эйрике и против чего никто и никогда не стал бы возражать — сначала о храбрости, а теперь о щедрости. Даже она сама при всем желании не смогла бы найти здесь чего-либо неподобающего.

Среди гробовой тишины драпа близилась к завершению.