Я, Елизавета - Майлз Розалин - Страница 97

За моей спиною в зеркале появился мужчина.

Смотревшее на меня лицо, челюсть, борода – все выражало напряженную озабоченность, круглые глазки буравили меня насквозь.

– Кто вы? И почему глядите на меня так, сэр?

Мужчины так на меня не смотрят! И почему он не преклонил колено? Что за возмутительная бесцеремонность!

– Ученый и врач, мадам, – гордо объявил он, – из Гейдельбурга, посетил Лондон.

Меня взбесил его тявкающий немецкий акцент. Голова раскалывалась.

– Лондон – возможно, однако при чем здесь я?

Он наклонился вперед, без спроса положил мне руку на лоб, другой потянул за подбородок и заглянул в рот.

– Потому что, – сказал он кратко, – вы опасно больны, леди. У вас оспа.

От ярости у меня потемнело в глазах.

– У меня?! Дерзкий немецкий мужлан! Как вы смеете так со мной обходиться? Лгать мне в лицо!

– Я есть мужлан… лжец? – Лицо его стало чуть не краснее моего. – Прошу прощения. – Он топнул ногой и вышел.

– Скатертью дорожка! – прохрипела я. – А теперь, Парри, самые лучшие белила… Сидни, платье… я буду ужинать с Робином и ангелами, яркими сонмами ангелов на сверкающих крыльях…

Я лежала в кровати.

Как я здесь очутилась?

До чего же холодно, до чего же холодно и зябко…

Лицо щекотал мех, на тело давила перина, такая тяжелая, что я не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой. Издали доносились голоса Анны Уорвик, Сидни и Радклифф, Кэт и Парри, двоюродного деда Говарда, а это кто? Кажется, кузен Генри. Он-то здесь зачем?

Торопливый шепот, кто-то плачет – не пойму, кто это.

– Он единственный лечит оспу… приехал из Брюсселя и спас леди Ласи, когда у нее все тело пошло язвочками… живого места не было… Его надо вернуть!

– Уже посылали. Он сказал, что не вернется… после того, как королева обозвала его мужланом!

Мужской голос – Робина, его-то я по крайней мере узнала:

– Я с этим мужланом разберусь!

Дверь хлопнула. Сколько времени прошло?

Минуты остановились. Затем послышались шаги множества ног, мужские голоса, и меньше чем в ярде от меня появилось лицо, которое я узнала сразу, несмотря на смоченную уксусом муслиновую повязку вокруг рта и качающийся между нами ароматический шарик.

– Мастер Сесил!

– Сэр Вильям, мадам, и уже давно – благодарение вашей милости.

– Мастер сэр Вильям… – пролепетала я невпопад. Когда он стал рыцарем? Как давно я правлю? Неважно. Сейчас он здесь. – Сэр мой секретарь! – Кажется, так правильно.

– Это ваш лорд-казначей Полет, ваш лорд-адмирал Клинтон, лорд-хранитель печати Бэкон, ваш двоюродный дед Говард, кузены Ноллис и Хансдон, лорд Бед форд…

Сесил продолжал бубнить. Зачем они все здесь? Голос то звучал, то снова пропадал:

– Ваша милость должны назначить преемника – сейчас, на смертном одре, благословить избранного вами наследника…

На смертном одре?

Я снова рассмеялась. Я не собираюсь умирать! А когда соберусь, да, прямо сейчас, только один человек достоин занять мой трон, править вместо меня.

– Назначьте лорда Роберта Дадли регентом Англии на веки вечные. Положите ему пенсион двенадцать тысяч фунтов…

Я услышала изумленный вздох – кто это, лорд-казначей?

– Да, вы правы, слишком мало… тогда на ваше усмотрение… скажем, пятьдесят тысяч, сто? И пенсион его слуге.

– Дадли! – Яростное шипение – конечно, это герцог Норфолк. – Теперь мы знаем, что таилось за его «преданностью» королеве! Он был ее любовником, и теперь она пытается сделать его королем!

– Нет! – жалобно возразила я. На Робина возводят напраслину – я этого не потерплю! – Господь свидетель, я такова, какой Он меня сотворил! Признаюсь, что люблю лорда Роберта – люблю всем сердцем! – всегда любила и всегда буду любить, но между нами не было ничего предосудительного – я невинна, он безупречен, иначе бы он не резвился сейчас в облаках над нами, смотрите, вот он, там, где солнце…

– Мадам, выпейте это! – Снова голос с немецким акцентом. – Лекарство выгонит оспу наружу.

– Оспу? – Я оттолкнула чашку. – Не хочу, чтобы оспа вылезла наружу! У меня лицо будет рябое, старое и безобразное!

– Истинная правда, леди! – взорвался он. – А что вы предпочитаете – остаться с оспинами на лице и потерять красоту или потерять жизнь и все остальное?

– Посмей только оскорбить Ее Величество, немчура, и, клянусь, я выпущу тебе кишки! Дай ей свое снадобье, скотина, и молись, чтоб оно подействовало!

Почему Робин в моей комнате, почему держит обнаженный меч у докторского горла? Лекарь подпрыгнул, как заяц, и снова поднес чашку к моим губам.

Питье оказалось сладким, теплым и успокаивающим, вроде глинтвейна. Я жадно проглотила. Теперь Сидни и Кэт закутывали меня в длинную алую фланель, укладывали к огню…

Алое питье…

Алая фланель…

Алый огонь…

И наконец я почувствовала, что алое во мне выходит наружу…

Дни и ночи я словно плыла в этом алом сне.

И вот однажды, проснувшись на заре, я провела рукой по лицу и нащупала зловещую сыпь. Мой голос, от которого я сама отвыкла, мой слабый голос сорвался на визг:

– Оспины! У меня высыпали оспины!

– Не пугайтесь, госпожа! – послышался голос Марии Сидни. – Раз болезнь вылезла наружу, значит, вы скоро поправитесь. Смотрите, со мной было то же самое.

Я с трудом подняла глаза – как в зеркало глянула: все ее лицо было в красных оспинах.

И тут я поняла, что не узнаю Сидни: некогда миловидное личико покрывали глубокие рытвины, красота ушла безвозвратно.

– О, Сидни!

– Не плачьте, госпожа. На все Божья воля.

Dominus regit me… Господь – мой Пастырь, и ничто же мя лишит… Если и пойду посреди сени смертныя[9]…

Я долго карабкалась к полному выздоровлению. Словно человеку, на полном скаку вылетевшему из седла, мне пришлось заново учиться ходить. И заново узнавать, кому я обязана этой жизнью: ибо я поистине прошла посреди сени смертныя; смерть проникла во все мои члены.

И прежде всего кому как не Робину? Когда лекарь с возмущением покинул дворец, кто вскочил на коня и бросился вдогонку, догнал и пообещал оторвать немецкую башку, если тот не вернется, и вдобавок разрубить на тысячу кусочков, если не спасет меня и мою красоту – кто как не Робин?

И кто стерег лекаря, не смыкая глаз, даже когда тот засыпал, из страха, что немец сбежит, – кто как не Робин?

И кто дежурил при мне день и ночь, кто вливал мне лекарство по капле, когда из-за распухшего горла я не могла даже пить, – кто как не Мария Сидни, которая так страшно поплатилась за свою преданность: переболела еще хуже моего. На ее бедном личике остались уродливые борозды, такие ужасные, что муж при виде их разрыдался.

Он снова плакал, на коленях умоляя меня отпустить ее от двора. «Теперь, когда лицо ее обезображено, ей не место в вашей свите.

К тому же заразился наш сын, и она покорнейше просит дозволения удалиться и ухаживать за ним».

Ах, бедная моя Мария и бедный Генри. Их единственный сын, обожаемый малыш, Филипп – «любящий лошадей» по-гречески, названный так в честь любимого Марииного брата, Робина, – такой смышленый, такой хорошенький…

Мать спасла ему жизнь, но не красоту. Как и она, он носил на лице оспины, покуда их не разгладила своим лобзанием смерть…

Робин и его сестра спасли мне жизнь, рисковали ради меня, страдали. Даже их брат Амброз неотлучно дежурил возле меня день и ночь.

А тупицы все чесали в затылках, когда я возвышала сестру и братьев Дадли. Чернь дивилась: за что я его люблю? Его называли убийцей и хуже – так вот, я скажу правду: он был моим мужчиной! Потому что он посвятил мне свою жизнь, а когда я умирала, вернул мне мою!

Теперь я могла отблагодарить его, и отблагодарить сторицей. Показать всему миру, как ценю своего самого верного друга – да, и возлюбленного, хотя и не в том смысле, в каком понимали они! Послушайте, что я сделала! О, какая радость – дарить! Видели бы вы его глаза, когда я шепнула ему о задуманном!