Я, Елизавета - Майлз Розалин - Страница 93

Мало кто верил в его непричастность; в моих ушах стоял злой смех всей Европы. Это было невыносимо, и с каждым днем моя любовь к нему выгорала в трескучем пламени скандала и жгучего стыда, точно так, как любовь к моему второму лорду, моему лорду Сеймуру…

Ничего…

– Ваше Величество?

Он опустился на колено перед моим помостом, в черном с головы до пят, со следами пережитых страданий на челе, припал к моей руке, поднял глаза… И что же я почувствовала?..

…Ничего…

Пришла зима, мягкий, сиротский, как говорят в народе, декабрь; стояла немыслимая теплынь, и вспышка не свойственных зиме болезней осиротила многих. Год заканчивался на редкость неудачно; мало было мне бедняжки Эми, теперь и другой призрак преследовал меня по ночам и заполнял дневные мысли, тревожил моих лордов и вызывал злые, испуганные пересуды.

Ибо на устах у каждого было: «Какие вести из Франции?» А за этим скрывался другой вопрос:

«Какие вести о королеве?»

– Без сомнения. Ее Величество ждет далеко не радушный прием, – обнадеживал Сесил. – С пяти лет она не бывала на родине, не знает ни слова по-английски и по-шотландски, а шотландские лорды сейчас на коне и Римская Церковь низвергнута.

Однако я была слишком наслышана об ее умении побеждать, чтобы тешиться подобными надеждами. И я знала, что Божья битва еще не закончена. «Любой поворот событий не сулит Англии ничего хорошего! – яростно возражала я. – Если ее встретят мирно, если народ примет ее саму и ее римскую веру, мы получим форпост Ватикана на наших северных границах! А если шотландцы восстанут против ее французских повадок и папизма, мы получим мятеж и войну у самых своих рубежей!»

Всю жизнь Мария была мне как кость в горле, но даже я не пожелала бы ей приема, ждавшего ее на родине!

– Вот ведь паскудный народ – шотландцы! – взорвался, прознав о визите, старый лорд Парр, маркиз Нордгемптон, брат покойной дамы Екатерины.

Она высадилась в Эдинбурге, а там громогласный Нокс уже вовсю поносил ее на улицах – ликовал по поводу ее утрат, смерти мужа и свекра, – кричал, что «Господь десницею Своею поразил смрадный род, с которым она спозналась, одного в око, другого в ухо!»

Однажды в Холлирудском дворце она потребовала музыки: кашляющие деревянные духовые, визжащие скрипки и воющие ребеки вызвали у ее французской свиты отчаянный хохот.

Она попыталась создать совет лордов. Я-то считала, что мне очень не повезло с полудюжиной тайных католиков среди моих двадцати советников, но у нее из двенадцати лордов двенадцать оказались несгибаемыми протестантами и все, как один, ополчились против нее. В первый же вечер на родной земле, когда она заказала приватную мессу, чтобы возблагодарить Бога за счастливое завершение дальнего плавания, чернь на улитках взбунтовалась.

Однако вот ведь женское сердце! Спустя несколько дней после высадки в Шотландии донесли нам Сесиловы «глаза» (иные из них видели ее письма в то самое время, когда она – или они – их писали), она уже искала нового мужа по всему свету.

– Она хочет выйти за?.. – выдохнула я, в ужасе пренебрегая грамматикой, ошеломленная немыслимостью сообщения Сесила. – За дона Карлоса? За этого испанского инфанта, нет, за это чудовище, Филиппова наследника?

«И моего отвергнутого жениха», – подумала я не без злого удовлетворения, ведь меня за него сватали еще в Мариино царствование. Теперь мой несостоявшийся жених уже не дитя, а юноша, физический и умственный урод, причем еще неизвестно, что хуже.

Известно ли это Марии? И важно ли?

А Филиппу?

Он взял себе жену-француженку, получит ли он еще и Шотландию в приданое за невесткой, чтобы вновь окружить меня со всех сторон, как некогда пыталась Франция?

Как терзали меня эти страхи! Как одиноко мне было без Робина, без всякой поддержки!

А Мария заигрывала не только со всем миром, ей приходилось лебезить и передо мной. Кто, как вы думаете, прискакал ко мне в Уайтхолл, проделав весь путь из Шотландии до моих дверей на крепкой гнедой лошадке, как не ее собственный чрезвычайный посол.

– Зачем пожаловали, сэр?

Мэтленд Летингтон был одарен недюжинным красноречием, и весьма кстати! «Моя госпожа приветствует la plus belle reine d'Angleterre („Прекраснейшую королеву Англии, – гневно отметила я про себя, – а она-то, без сомнения, la plus belle остального мира“) и молит вас подумать о встрече – если не в Лондоне и не в Эдинбурге, то где-то на полпути между вашими королевствами.

В Йорке!

Встретиться с Ней в Йорке?

Почему бы нет?

Это позволит избежать опасности, неизбежной, если принимать ее в Лондоне, даст случай вы сказать ей в лицо, что я никогда не назову ее наследницей, дабы не напророчить самой себе смерть! – а заодно и удовлетворить свое любопытство, взглянуть на эту девочку-королеву, очаровательную девятнадцатилетнюю вдовушку, об очаровании которой только и говорят.

И я успею кое-что сделать загодя.

– Где моя кузина, леди Екатерина Грей?

Сегодня я еду охотиться – она едет со мной.

Стояло прекрасное лето – чудная охотничья пора. Однако моей мишенью в тот день был не вепрь и не олень. Если я приближу к себе Екатерину, осыплю милостями, даже выдам замуж или по крайней мере притворюсь, будто подумываю об этом, Мария и весь мир увидят, что, коли дело дойдет до наследования, у нас в Англии есть свои кровные наследники Тюдоров, которых я могу, если потребуется, возвеличить собственной рукой, и нечего всяким Стюартам совать свои ведъминские сопливые носы в наши дела.

– Ваше Величество, госпоже Екатерине сегодня неможется, – доложила леди Джейн Сеймур.

– Неможется? Отчего?

– Вчера она переела абрикосов, у нее к ним слабость.

– В середине лета? Они же еще зеленые!

– Зеленые, мадам, вот сегодня с утра ее и выворачивало наизнанку, но она клянется завтра быть к вашим услугам.

– Хммм.

За кого бы выдать Екатерину? При дворе есть молодые лорды: Рэтленд, Девере и скучный граф Гертфорд. Однако, если я выдам ее замуж и она родит пресловутого сына, этого призрачного принца из Тюдоров…

Брату Эдуарду в октябре исполнилось бы двадцать пять – вот уже целое поколение, как у Тюдоров не рождаются принцы…

И новый родится у Екатерины?

Типун мне на язык!

Это было странное лето, в воздухе пахло свадьбами. Верный Эрик совсем распалился от моей уклончивости и, дабы ускорить сватовство, прислал из Швеции своего канцлера. Вот в кого влюбилась бы и слепая, хотя Екатерина, бледная, жмущаяся у моего трона, похоже, этого не замечала.

– Скажите, милорд, – спросила я, когда он прикладывался к руке, – все ли мужчины в ваших краях столь же длинноноги, пригожи и рыжеволосы?

Он поклонился, коснувшись шляпою пола, но не сводя с меня голубых, как бирюза, глаз.

– Мадам, мой государь – красивейший мужчина Европы и ждет одного вашего слова.

Я взглянула на Робина. Он словно и не слышал.

А с красавцем ландграфом прибыли восемнадцать пегих скакунов, подобранных в масть, мышино-белых, с длинными шелковистыми щетками цвета слоновой кости, расчесанными, словно у девицы к первому причастию. Мне пришлись по сердцу Эриковы кони, а еще больше – два корабля с полными сундуками золота, алмазов с перепелиное яйцо, изумрудов, жемчуга. Любование ими отчасти исцелило мои сердечные раны.

А другие тем временем шли к венцу. Мой двоюродный дед Говард выдал свою дочь леди Дуглас за графа Шеффилда. Привез он ко двору и своего сына, юного Чарлза, робкого, но зоркого и смышленого. К свадьбе моя чулочница сотворила чудо – чулки из лучшего шелка, какой только видел свет. И хотя свет их не увидел, все ж это было еще одно мимолетное утешение.

А в утешении я нуждалась. Семнадцать весен исполнилось юной Дуглас, не так уж мало для невесты, когда двенадцатилетние идут к алтарю, – на десять лет меньше моего, да куда там – ведь мне к тридцати пошло! – и уже зубы побаливают, будто мало другой боли…

На свадьбе Екатерина честно держалась рядом со мной, но я никак не могла взять в толк, что ее тревожит.