Я, Елизавета - Майлз Розалин - Страница 91

Потому что всегда есть худшее.

И оно, это худшее, надвигалось, в то время как я рыдала, и злилась, и молилась за Робина, за Эми, за себя.

О, как суетно, как эгоистично горе! Я и внимания не обратила, когда Трокмортон сообщил из Парижа, что новый французский король, муж Марии Шотландской, бедный юнец, отстающий от нее и по росту, и по годам, и по всему, кроме французской самоуверенности, страдает от боли в ухе. Все мои мысли были в Кумноре, я хотела знать одно: выяснилась ли истина?

– Началось ли дознание? Было ли разбирательство? Каков вердикт?

Никогда я так не ценила сверхъестественную деликатность Сесила, как сейчас, когда он с бесстрастным лицом произнес:

– Мадам, все идет согласно установленным предписаниям и решится в свой срок.

И со… смертью, чуть не сказала я, ибо он был для меня все равно что мертв – с утратой Робина навалились другие насущные дела, которыми я до сих пор отчаянно пренебрегала. И самым отчаянным для меня, самым насущным оказался незаживающий вопрос о замужестве и престолонаследовании, ведь с отъездом Робина волки осмелели и выли теперь у самых моих дверей!

Замужество!

Я не хотела и думать о нем, но поневоле думала.

Ибо император Габсбург теперь пошел на попятную, из страха, что «английская королева выйдет за своего шталмейстера, который нарочно для этого убил свою жену!» – как смеялась на всю Европу моя милая кузина Мария. Так что теперь мне приходилось ублажать его лестью, посылать в подарок надушенные книги, осыпанные каменьями перчатки и редкие безделушки, чтобы сохранить расположение Священной Римской империи, особенно же молодого эрцгерцога Карла, единственного из трех, кто по-прежнему соглашался жениться на женщине моих лет, еретичке с погубленной репутацией, а теперь в глазах всего света еще и убийце, если не в прямом смысле слова, то, во всяком случае, в своих мыслях.

– Поостерегитесь, ваше сиятельство, – подначивали его придворные острословы (как доносили наши осведомители), – заводить любовниц или поворачиваться спиной к королеве, которую берете в жены, – а то можете не спуститься живым с лестницы!

Было больно, обидно, гадко. Но теперь терновый венец стал мне привычным убором, и каждый шип колол и больно ранил меня. Однако мне готовились новые удары, да такие, каких и в страшном сне не увидишь.

– Во Франции, говорят, юный король лечится от боли в ушах кровью невинных младенцев, – зубоскалил обожавший подобные сплетни Норфолк, – отчего лоб и лицо у него покрылись красными кровяными полосами!

Но пока весь двор потешался над этими кровавыми отметинами, из Франции спешил одетый в черное гонец со скорбным посланием:

«Моего повелителя, супруга и короля больше нет. И я, низвергнутая с вершин блаженства в горчайший из женских уделов, бездетное вдовство, решила удалиться из Франции в собственное королевство, посему смиренно прошу вашего, сестра и государыня, дозволения проследовать через ваши владения в мои.

Мария Шотландская».

Король мертв. Воспаление в ухе, писала Мария, перешло в абсцесс и разрушило мозг. Что касается моих мозгов, то при этой вести они просто сдвинулись набекрень.

Она пишет, бездетное вдовство?

А где же дитя от этого брака, обещанное шпионами Сесила?

– Хорошо уже то, что она не подтвердила своих претензий на трон Вашего Величества… – бесцеремонно рубанул старый Бедфорд и ляпнул зачем-то – ..родив сына, которого вам еще предстоит нам подарить.

Лорд-казначей Полет невесело усмехнулся:

– Однако она может, и захочет, и должна – снова выйти замуж!

И одна общая мысль: «Кого из наших врагов выберет она себе в мужья?»

– А теперь она еще желает проехать по Англии со всею папистской помпой, назло нам всем? – жаловался кузен Ноллис лорду-адмиралу Клинтону.

Вторая королева на нашем маленьком острове и католичка в придачу, заявляющая права на мое королевство, оспаривающая законность моего правления?

Этой напасти мы не ждали.

– Это все ее свекровь, итальянская ведьма, Екатерина Медичи, это не Мария! – убеждал Шрусбери, верный католическому видению Невинной Марии. И в этом была доля правды – Екатерина, старая вдовствующая королева, а ныне регентша при втором сыне, теперь вошла в зенит своего могущества и, разумеется, затмила такой пережиток прошлого царствования, как Мария.

– Но рассудите сами, – осклабился Бедфорд, – долго ли Шотландская королева будет убиваться по мужу? Кутаться в черное, избегать мужчин? Носить шлейф за свекровью, когда еще неделю назад все было наоборот? Нет, нет, милорды, она предпочтет царить в собачьей конуре, покуда собаки – ее подданные, чем быть вдовствующей королевой в раю!

Но пускать ли ее в Англию?

Я забыла о страхе в предвкушении этой встречи. Я хотела ее видеть! Всю жизнь я слышала о ней, как она хороша собой, умна, образованна, как говорит на иностранных языках, музицирует, держится в седле, танцует – ну, словом, образец женщины, аж зло берет!

Нет, я не ревновала, какая тут может быть ревность? С чего бы?

Но я много бы дала, чтобы хоть разок взглянуть на эту хваленую кобылицу…

А кто знает, может, встреться мы тогда, я бы немного ее остудила, если не примером, то словом?

Остановила бы ее стремительный бег до того, как она сбросила следующего седока, сбросила, кусая и брыкаясь, и пока ее саму не взнуздал худший из седоков, подлейший из негодяев, какого она только могла сыскать?

– С дозволения вашей милости я предположу, что она могла бы проехать через Англию при одном условии – если подпишет Эдинбургский договор.

– Эдинбургский…

Ах да. Эдинбургский договор. Сесил по праву гордился своим детищем, призванным уладить наши с шотландцами споры. Много часов, много свечей и бумаги извели его помощники и он сам, но в итоге французы согласились все-таки покинуть Шотландию и отказаться от поддержки Марииных притязаний на мой трон.

– Если Шотландская королева с этим согласна, пусть приезжает, мы будем только рады! – сказал Сесил.

Пусть приезжает…

Однако нет ли тут подвоха, который чую я и не чует Сесил?

– Если принимать ее здесь, то со всем радушием и пышностью, на какие способна Англия…

– Иначе и негоже, мадам, встречать королеву соседней страны, которая еще недавно царила в двух соседних странах…

И намеревается стать королевой этой страны!

И уже королева – в глазах всех добрых католиков, прячущих папизм под маской покорности, исправно посещающих протестантские службы, пряча за спиной скрещенные пальцы, чтобы отвести грех, готовые, я клянусь, скрестить что угодно – хоть руки, хоть пальцы на ногах, а при случае и мечи! Если Мария прибудет сюда моей почетной гостьей, не воспримут ли это как признание ее прав или, что еще хуже, как открытое приглашение католикам восстать и посадить ее на мой трон?

– Ей сюда въезд заказан! – обрушилась я на шотландского посла. И хотя многие негодовали, сверкая глазами, и у многих вытянулись лица – в первую очередь у моей маленькой католической команды: Норфолка, Арундела, Шрусбери и Дерби – никто не посмел спорить, когда я выкрикнула свою волю в присутствии своего парламента: «La reyne nе veil It!» Королева не дозволяет!

А Мария тоже была не дура; она отказалась подписывать Сесилово драгоценное перемирие, уже согласованное послами, даже после того, как французы убрались из Шотландии! Ни за какие блага не соглашалась она отбросить свои притязания на трон. «Ведь я же следующая в роду!» – ласково убеждала она Трокмортона в Париже, настаивая одновременно, что мы должны встретиться, и встретиться по-дружески, «как две королевы одного острова, две кровные кузины, две ближайшие родственницы, говорящие на одном и том же языке и одинаково мыслящие».

Одинаково мыслящие?

Мои мысли были далеко.

– Есть ли вести из Оксфордшира? Закончилось ли дознание?

– Еще нет, миледи.

Я не уезжала из Ричмонда – все мои другие дворцы слишком далеки от Кью. Без Робина дни казались тоскливыми и бесконечными. Я писала ему, он отвечал, гонцы сновали туда-сюда, однако я не смела посылать так часто, как желала, пока не восстановлено его – и мое – доброе имя.