Я, Елизавета - Майлз Розалин - Страница 79

Кому доверять?

Кому, кроме себя?

О, Боже, защити мои права!

Ночь перед битвой я, как старинные рыцари, провела в бдении: я молилась перед открытием моего первого парламента, просила даровать силы – без Божьей помощи мне было не обойтись.

Я встретила этот день, как и день коронации» во всеоружии блеска и могущества.

– Покажитесь во всей красе, – убеждал Робин. – Пусть видят, что вы, королева, едете открывать свой парламент, чтобы утвердить там свою волю. Доверьтесь мне!

И снова его стараниями появились мелочно-белые мулы, золоченый портшез, золотой и серебряный балдахин, все великолепие государственной власти. На этот раз я красовалась в алом бархате, отороченном по воротнику и запястьям мягкой белой лисой, с высокими манжетами из перламутрового шелка, собранного в безупречные складки, в золотом оплечье с жемчугами. На груди висел рубин с голубиное яйцо, свободно распущенные волосы венчала шапочка из алого бархата, расшитая жемчугом и золотыми бусинами. На ступенях палаты лордов стояли все мои пэры в коронационных облачениях, и казалось, Вестминстер вновь готов чествовать свою королеву.

Как же я обманулась! Едва с тоскливым скрипом распахнулись старые тяжелые двери, как до меня донеслись звуки хорала. Грегорианского хорала! Изнутри выползала черная безликая масса: монахи в клобуках выступали по двое, размахивая целым лесом крестов, кадя ладаном, каждый с высоко поднятой по римскому обряду восковой свечой. Неужто я не могу открыть свой парламент без этой Римской отрыжки?

– Уберите свечи! – в ярости заорала я. – И без них видно!

– Довольно папистских штучек! – взревела толпа за моей спиной.

Однако в своем окружении я расслышала злобное шипение и поняла: чтобы править церковью, как правил отец, придется выдержать бой.

В палате общин они ждали меня, две стаи волков: горящие отмщением протестанты, только что из Женевы, против неукротимых папистов, которые умрут, но не сдадутся. Я сидела на троне и оглядывала их ряды.

Многих я знала если не в лицо, то понаслышке. Вот белолицый, красногубый, недоброй славы доктор Джон Стори, да, тот самый, что бросил в огонь Латимера и Ридли. Стори говорил первую речь в парламенте.

– Держитесь старой веры, истребляйте еретиков! – с горящими глазами убеждал он. – Надо жечь, как жгли, нет. Ваше Величество, надо жечь больше ради здравия вашей души и вашего народа! Да я сам, – похвалялся он, – швырнул вязанку хворосту в лицо Уксбриджскому гаденышу, когда тот на костре затянул псалом, и бросил к его ногам вязанку терновника – жалко, что не больше!

То же было и в верхней палате, когда один из недавних изгнанников обрушился на «Кровавого Боннера», епископа Лондонского при Марии – тот засек до смерти старика протестанта, которому шел уже девятый десяток.

– А что, – издевался Боннер, – старый ли, молодой, он бы сам предпочел подставить задницу под плеть, чем все тело – огню.

Тошнотворный запах ладана щекотал ноздри, меня мутило. Этих людей не исправить, не спасти, с ними не сговориться. И пядь за пядью, речь за речью мы теснили их: Сесил, и Ноллис, и я, и свояк Сесила, которого я нарочно назначила лордом-хранителем печати, пока наконец весь парламент не сплотился вокруг меня. И мы провели закон, чтобы всякого, кто не поддержит мои усилия по установлению истинной и мирной религии вместо старой веры с ее жестокостями, отстранять от должности или даже заключать в Тауэр – пусть на досуге поразмыслят об истинном учении.

– Славно потрудились, мадам, – поздравил меня Сесил, когда я распустила собравшихся.

Я кивнула.

– Славная работа, миледи, – согласился Робин, потом коварно улыбнулся:

– А теперь что вы скажете насчет того, чтобы развлечься? Мне доставили из Ирландии конька, который ждет не дождется, когда его уздечки коснется женская рука, мечтает испробовать ваши шпоры, касание вашего хлыста…

Я рассмеялась в его притворно-невинные глаза. Да, я показала, что умею парить, теперь можно царственно показать себя женщиной.

И тут мой парламент все испортил, потребовав от меня платы.

Глава 4

Плевое дело.

Скажите лучше, дело о плеве, ибо они просили никак не меньше.

За удачную сессию мне, похоже, предстояло заплатить девственностью. Мой парламент, признав за мной главенство в вопросах веры, решил укоротить мои девические деньки – попросил, нет, потребовал как можно скорее избрать себе мужа. Лорд-хранитель печати, сэр Николае Бэкон, явился прямиком с последнего заседания в Вестминстере и сейчас, отдуваясь, стоял передо мною с прошением в руках.

Он был краток: я должна выйти замуж, чем скорее, тем лучше – в этом согласны все.

А также подумать о преемнике – назвать наследника, которому перейдет мой трон.

Я смотрела на Бэкона – не человек, а гора плоти, этакий стог сена, однако в этом сене таился острый, как игла, мозг. Он – свояк Сесила, ему можно доверять. Но стоит ли рисковать, что меня завтра убьют, ради того, чтобы сегодня успокоить парламент?

– Назвать преемника? – обрушилась я на тихо стоящего рядом Сесила. – А они помнят или забыли, сколько я натерпелась при Марии?

Когда все знали, что я – наследница, и все заговоры, все козни были направлены на меня и я едва не лишилась жизни?

– Не вы одна, мадам. – пытался успокоить Сесил. – Первое лицо в королевстве всегда чувствует, что его жизнь – в руках второго.

Возьмите хоть Древний Рим – Тиберий уничтожил всех, в ком текла хоть капля императорской крови, и не только своих родственников…

Так же поступил английский Тиберий, мой деспот-отец, уничтоживший мою первую любовь, моего лорда Серрея, за каплю крови Плантагенетов в его жилах; казнивший также двух королев, кардинала, лорда-канцлера, герцога, маркизу, графиню, виконта и виконтессу, четырех баронов и с десяток мелкопоместных дворян…

Мне ли расставлять себе силки и ловушки, плодить преемников и претендентов, когда отец так тщательно расчистил мне путь?

Однако парламент хотел в первую очередь, чтобы я продолжила род Тюдоров – запугать меня, а потом не мытьем, так катаньем отправить к алтарю, стреножить и окрутить.

– Ваше Величество, это нужно для страны, – увещевал Бэкон, принимая от слуги чашу с горячим вином и заглатывая ломоть хлеба, – для ее мира – этому нас учат самозванцы вроде королевы Шотландской.

– Еще вина, сэр?

Он, не переставая говорить, кивнул слуге.

– Это надо для спокойствия королевства, для его прочности!

Взгляд Сесила подкреплял каждое его слово.

Довольно войн Алой и Белой розы, нет, нет, никогда больше!

– Это нужно и для престолонаследования… – Лорд-хранитель печати проглотил остаток булки и тщательно вытер пальцы большой салфеткой, глядя при этом в потолок, чтобы не встречаться со мной взглядом. – Нам как можно скорее нужен принц, наследник вашего королевского рода…

Вот он опять, извечный вопль Тюдоров: Боже, даруй нам принца! Принца! Призрачного мальчика, такого желанного, кого-то вроде еврейского Бога в Скинии, обожаемого, но незримого!

И я знала, кем он будет запугивать меня дальше: ибо если не королева Шотландская, то за мной идет Екатерина Грей, а за ней – ее неведомая. младшая сестра, уродец с колыбели, горбунья, карлица!

Я сидела в парадном кресле, вонзив ногти в ладони, а Бэкон вещал и вещал. И я знала, что говорят у меня за спиной: что это нужно мне – мне, Елизавете, – ибо женщина не сможет править без мужчины, который снял бы с нее тяготы правления, – это известно всякому!

И что это надо для моего здоровья – ибо женщина, не знавшая мужа, не прошедшая через соитие, не имеет достаточного выхода для дурных кровяных соков, подвержена бледной немочи, непроизвольным сокращениям тайных органов и постоянной, щекочущей похоти – это тоже известно всякому!

Но прежде всего это нужно им – ибо, будучи мужчинами, они не верят, что можно обойтись без самца!

Новые ухажеры наседали со всех сторон. Рабыню на торгах так не осматривают и не оценивают, как оценивали меня: обсуждались мой рост, здоровье, объем моих бедер, регулярность месячных – все, чтоб убедиться в моей способности рожать!