Я, Елизавета - Майлз Розалин - Страница 147

Он посылал из заключения эти и другие любовные мольбы, но я была непреклонна. Вернее, я заболела от ярости, занемогла от расстройства чувств – впрочем, расстроились не только чувства, как всегда, от переживаний у меня скрутило живот. Елена, Уорвик и горничные смущенно смотрели в пол, когда я, воняя нужником, выходила из уборной.

Одна Елена не растерялась, шагнула вперед и спокойно взяла меня за руку.

– Послать за доктором Лопесом, мадам, или еще за кем из врачей?

– Нет, не надо, – плакала я. – Они не вылечили меня от измены лорда Лестера, не вылечат и теперь.

Подошла Радклифф с серебряным подносом, на котором были бокал миндальной настойки и вишневые вафельки.

– Ваша милость с утра ничего не кушали, пожалуйста, возьмите хоть чуть-чуть для подкрепления сил…

Я отмахнулась. Однако любовь и нежная тревога в ее глазах пронзили меня до глубины души, я не могла более сдерживаться.

– О, Господи, – запричитала я, – неужели все снова, как с Робином? Или это Божья кара за то, что я зажилась на этом свете? Видеть, как события повторяются и вновь переживать прежние муки?

Уорвик и Радклифф уложили меня в постель, Елена взяла за руку и ровным голосом, из которого так и не изгладился шведский акцент, зашептала на ухо:

– За тем исключением, мадам, что Ваше Величество никогда не любили, – она замялась, – и не привечали сэра Уолтера, как лорда Лестера.

А сейчас у вашей милости по-прежнему есть любовь лорда Эссекса.

Уорвик наклонилась с другой стороны.

– Госпожа, отхлебните чуточку лекарства, которое приготовила Радклифф, – оно очень сильное, вы сразу уснете…

Любовь Эссекса… Я начинала дремать. Да! Она, по крайней мере, у меня, есть, истинная правда. Он ежедневно шлет мне нежные и мужественные любовные послания: Я женился не ради себя, но ради нее – из жалости… я вынужден был ее пожалеть…»

Я сжала руку Уорвик:

– У мерзавца Рели нет даже такого оправдания. Он спал с ней из похоти! И под самым моим носом.

И притом несколько лет – по меньшей мере два года…

– Отвезли его в Тауэр?

– Как Ваше Величество и приказали. Обоих.

Они ждут вашего решения.

Загадку раскрыл Роберт – ему не потребовалось много слов. Глаза его горели искренним сочувствием, когда он с поклоном протянул мне пергамент:

– Сэр Уолтер Рели шлет вам письмо с извинениями и покаяниями. Ваше Величество, а с ним стихи…

Я взвыла и вышибла из рук Роберта пергамент:

– Не желаю извинений и стихов, хочу знать правду!

– Вы ее услышите, миледи. – И Роберт защебетал:

– Сэр Уолтер и дама приглянулись друг другу, и он лишил ее невинности. Затем она понесла…

Я знала! Вот чем была ее водянка – а я-то ее пожалела, отправила в деревню на поправку, подышать чистым воздухом.

– И сэр Уолтер на ней женился. А когда вы отправили ее в деревню, она вместо этого укрылась в доме брата в Мил-Энде, где и родила сына. А сэр Уолтер уговорил графа Эссекса стать крестным отцом ребенка. Сэр Уолтер рассчитывал на сочувствие графа – они хоть и соперники, но граф тоже скомпрометировал себя тайным браком, заключенным без воли Вашего Величества…

Я вскочила и заходила по комнате.

– Это не одно и то же! Женитьба графа – совсем другое дело.

Рядом с постелью лежали письма, в которых мой лорд объяснял все:

Внемлите мне, Ваше Величество, Вашей душой заклинаю, внемлите!

Я впервые увидел ее в Зютфене, куда она приехала к раненому мужу, сэру Филиппу Сидни, за которым ухаживала до самой его смерти, – и он сам, умирая, поручил ее моим заботам. В моих глазах он был безвременно павшим героем, а его последнее желание – законом. Покойный лорд Лестер, который любил Ваше Величество так же страстно, как я, если такое возможно, обойдись с ним судьба помягче, подтвердил бы мои слова. Жениться на даме было долгом чести, от которого рыцарь уклониться не может. Однако, если честь и связала меня с нею, к вам меня влечет любовь, безмерная любовь…»

Да! Он по-прежнему меня любит! Я схватила последнее письмо и прижала к губам. Да и кто бы не предпочел меня ей, его жене, жалкой вдове Сидни.

Сказать по правде, я не имела ничего против его брака с Фрэнсис. Я даже жалела ее, когда вспоминала ее худосочное мальчишеское тело, благочестиво опущенные долу коровьи глаза, бледную кожу, излишне темные глаза и волосы – в то время как в моде мои золотисто-рыжие локоны и фарфоровый цвет лица. Конечно, он ее не любит. Он любит меня, хоть и не может этого проявить, слишком велико расстояние между нами. А уж кому-кому, а ему обязательно нужно продолжить род, чтобы его титулы – и красота – сохранились в потомстве.

Да, этот брак больше походил на суровый долг, даже на кару Господню, чем на потворство греховной плоти.

Я могла если и не простить его, то по крайней мере сделать вид, что ничего не произошло. А мне его так не хватало! Надо было его вернуть.

И не только для себя. Это вдруг стало совершенно ясно. Теперь, когда старики поумирали, надо ради блага Англии возвышать новых людей, молодых. Мой лорд силен и отважен, неутомимый боец и верный англичанин до мозга костей. Он может пригодиться – надо ввести его в Тайный совет в качестве одного из первых лордов и советников.

Однако я по-прежнему колебалась.

Можно ли совместить интересы Англии и мои собственные? Да? – говорила гордость. И почему бы нет? Мне всегда это удавалось. Я его обуздаю, приструню. Его можно исправить, простить.

В отличие от Рели. Вот без кого прекрасно можно было обойтись. Тем более что вдруг отпала нужда в рубаках.

Перемена произошла просто, быстро и мощно, как всегда. Мир наступил самым мокрым днем того ужасного лета, когда дождь хлестал не переставая и казалось – Бог открыл небесные шлюзы. Запертые в Нонсаче, мы извелись от тоски и скуки, стали замкнутыми, и тем более изумила нас пришедшая извне весть.

Война во Франции окончена.

Нашим войскам не нужно больше поддерживать протестантского короля Генриха против его подданных-католиков.

Я лихорадочно расхаживала взад-вперед по террасе, куда вышла подышать воздухом, пока снова не начался дождь.

По крайности мы сбережем деньги, а то – сколько? – двести, триста тысяч крон истрачены безвозвратно… Я пыталась отыскать хоть зернышко утешения в сообщенных Берли вестях – бедняга, он едва встал с носилок, на которых принесли его слуги.

– Что? Что он сказал? О, сядьте же, милорд, не надо стоять!

Берли со вздохом опустился на подушки. Рядом стоял помрачневший Роберт.

– Мадам, король сказал: Париж стоит обедни».

– И ради этого он отвернулся от истинной веры, от света нашей религии, отказался бороться за торжество протестантизма в своей стране и перешел в католичество? Господи, была бы я мужчиной! – рыдала я в гневе. – Зубами бы вырвала у него сердце и съела на ярмарке! Дайте перо и пергамент и пошлите за моим лордом!

Мне надо утешиться.

Слова лились с пера:

Моему кузену королю и повелителю Франции Генриху IV.

Мне сообщили, что ради достижения мира в своей стране Вы отреклись от нашей веры и бросились в объятия Рима. Ах, как Вы меня огорчили, как стенает моя душа! Неужто вы ожидаете добрых последствий от поступка столь нечестивого? Надеюсь только, что Вы одумаетесь. Вписала Вас на первое место в свой поминальник, молюсь о Вас денно и нощно.

Ваша по-прежнему любящая сестра, если Вы – прежний, а нет – так между нами все кончено.

Королева Елизавета».

Берли прочел и улыбнулся:

– Вижу, упреки Вашего Величества по-прежнему разящи. Однако не бойтесь, миледи. Союзника мы не потеряли, Генрих никогда не решится воевать с нами, его страна слишком истощена.

И вы увидите, что теперь, когда Франция объединилась, испанский король переключит внимание на нее – его злейший враг там, а мы так, сбоку припека, и этот шаг, безусловно, пойдет нам на пользу.

Я, немного успокоенная, кивнула в ответ:

– Будем надеяться, потому что, боюсь, у нас хватит хлопот и здесь!