Я, Елизавета - Майлз Розалин - Страница 120

Он для каждого находил нужные слова:

– Вы обязательно должны отк'ыть мне секрет ваших английских ко'аблей, таких крошечных и таких непобедимых, и ваших бесст'ашных морских воителей! – с жаром обращался он к моему юному кузену Чарльзу, сыну старого лорда Говарда, верховного адмирала, столь же решительному и прямолинейному, сколь осмотрителен был отец. – Мы, французы, хорошо бьемся на суше, но не любим мочить ноги – как вам удалось вырастить ваших Д'эйка и Оукинса, которые заплывают в воды самого испанского ко'оля?

– Прямо под носом у испанцев! – фыркнул Говард. – И забирают все золото.

– Вы назвали их воителями, сударь? – торопливо вмешалась я. – Да они пираты и проходимцы! Они не получают от меня ни помощи, ни поддержки!

– Naturallement, Majestel[10] – улыбнулся он.

Милый мальчонка, у него хватило духу подмигнуть мне и указательным пальцем правой руки оттянуть нижнее веко, что издавно означает: «Неужели я так похож на простака?»

О, мой прелестный Лягушонок! Я обожала его, такого маленького и безобразного! И мне нравилось разжигать в Хаттоне ревность, а еще больше нравилось принимать поцелуи и подарки, все приятные атрибуты любовного ухаживания под носом у другого противника – у милорда Лестера. Господи, как я ликовала, когда он приблизился ко мне и с досадой попросил разрешения оставить двор!

Однако мой народ помнил сестру Марию и ее брак с испанцем, боялся кузину Марию, которая побывала за французским католиком, и отнюдь не приветствовал жениха с той стороны Ла-Манша. Сумасшедший пуританин, глупец по имени Стаббз, – проклятый нахал! – строчил против меня подстрекательские памфлеты, мне пришлось отрубить ему руку, чтоб больше не строчил. Когда кровоточащий обрубок прижигали каленым железом, он уцелевшей рукой сорвал с головы шляпу, взмахнул ею в воздухе, крикнул:

«Боже, храни королеву!» – и только после этого лишился чувств. Разумеется, он стал народным героем, а мой маленький Лягушонок – жестоким французским тираном, из-за которого честный англичанин лишился руки, – и народная ненависть к французам, подогреваемая оголтелыми пуританами, разгоралась день ото дня.

А Робин, хоть и отсутствовал, не дремал: он нанял собственного писаку, бывшего университетского острослова из числа своих протеже, некоего Спенсера, сочинить очередной выпад против меня, «Сказку мамаши Хабберд». Чтоб ему ни дна ни покрышки! Дальше больше: его племянник, сын Марии Сидни Филипп, разразился открытым письмом против моего брака, очень пылким, но совершенно бессвязным. Борзописца Спенсера я отправила в Ирландию – это поможет начинающему стихоплету усвоить зачатки вежливости, а Сидни прогнала от двора – пусть следующий раз думает, прежде чем поучать королеву! Однако за обоими я видела руку Робина и не знала, плакать мне или смеяться.

А совет колебался, покуда все не обернулось против меня и моего Лягушонка.

– Разумеется, он знатный вельможа, французский принц, и, по его словам, любит Ваше Величество до самозабвения, – учтиво начинал честный старый Сассекс.

Уолсингем, недавно прибывший из Парижа, презрительно рассмеялся и вытащил из своей неизменной кипы бумаг свежее донесение.

– Любит? Однако на его родине мои лазутчики разыскали новое гнездо папистских гадюк» пока что, правда, только змеиную кладку – семинарию в Дуэ, где из юношей готовят священников для засылки, миссионеров-мучеников, католических шпионов и предателей, которые будут подстрекать «верующих» против Вашего Величества…

Меня бросило в пот, кровь прихлынула к щекам.

– Против… против меня?

– Против вас, против истинной веры, против нас всех!

– Однако, если это делается тайно, герцог Анжуйский вполне может ничего не знать, – тихо вставил Сесил.

Уолсингем криво ухмыльнулся:

– Тогда он просто марионетка, пешка в руках своей кровожадной мамаши, детоубийцы Екатерины, – и не пара английской королеве!

Раз, три, девять, пятнадцать…

Я чувствовала, как стынет пот у меня на лбу, считала кивки своих советников, глядела в их непреклонные лица, и с досадой теребила зеленую бязь скатерти.

– Значит, я, единственная из женщин, должна оставаться незамужней, бездетной и мне не суждено держать в объятиях младенца, зачатого в любви и уважении? – рыдала я.

Никто не ответил. Однако, когда монсеньор пришел откланяться перед отъездом во Францию, все понимали, что он не вернется. Я надела ему на палец алмазное кольцо и в слезах поклялась, что выйду или за него, или ни за кого.

По крайней мере я сдержала обещание.

Было ли все это шарадой, разыгранной для блага Англии? Или он и впрямь был моей последней надеждой обрести любовь, потомство, женское счастье?

И то и другое.

А теперь?

Теперь мне сильно-сильно-сильно за сорок, столько же, сколько было Марии, когда та носила под сердцем смерть в тщетной попытке родить мужу сына и вернуть его любовь.

С каждым месяцем обычное женское у меня убывало, меня бросало то в жар, то в холод, чувствовалось приближение климакса и становилось ясно – мне уже не родить.

Даже эта дармоедка Мария, моя шотландская кузина, рожденная, чтобы тянуть соки из других, даже она отдала свой долг природе, у нее есть сын.

И у Дуглас.

У Леттис есть Робинова любовь, у Дуглас – ребенок, его единственное дитя, его сын, а я опять-таки бездетна.

Бездетна.

Бездетна.

Бездетна.

Лежала ли я в полусне, или то был страшный сон наяву, когда в коридоре заголосили и заколотили в дверь: «Королева! Разбудите королеву!

Скажите ей, умер лорд Лестер!»

Глава 4

Господи, за что мне такие муки?

– Как умер? Говори, болван, или ты сам умрешь!

Я держала лепечущего придурка за горло и тыкала ему в шею кинжалом – его собственным, наверное? – кровь бежала по воротнику, все вокруг замерли в безмолвном ужасе.

– Пощадите меня, мадам, – выговорил он, ни жив ни мертв со страху, – пожалейте, я ничего не знаю!.. Только то, что он был при смерти, когда мне велели во весь опор скакать к вам с вестью!

С вестью о смерти.

– Эй, седлайте! Ее Величество требует лошадей!

– Мадам, путь не близкий!

– Трогай, болван, трогай!

Меня учили, что Господь не посылает нам непосильных испытаний. Мы с моим Лягушонком не составили бы счастливой четы. Жена бы из меня не вышла, тем более – мать; не знаю, на чем основывалась вера Берли в будущего наследника, потому что жизненные соки во мне усыхали, я бы уже не смогла подарить Англии принца. А мой Анжуйский, хоть и принц, не достиг и половины моих лет – где мальчишке оценить женщину в расцвете сил?

Да, время спеть: «Прощай, любовь!»

Прощай – вот оно, то самое слово.

Прощай, любовь.

Прости, мой Лягушонок, прощай, последняя молодость. Теперь мои двадцать лет – лишь отголосок мечты. Замужество тоже; хотя те браки, что я видела – Екатерины с лордом Сеймуром, сестры Марии с королем Филиппом, отца с моими мачехами! – худшему врагу не пожелаешь такого счастья, верно?

– Что? Нет, я ничего не просила.

Стремянный, остановивший возле меня лошадь, поклонился. Это кто-то новый? Видела ли я его прежде!

– Как Ваше Величество пожелает.

– Скоро ли Уонстед?

Он наклонился, потрепал коренастую лошадку по ушам:

– Если лошади не устанут, к вечеру будем в доме милорда Лестера.

Прощай, любовь.

Прощай, замужество.

И дети, скажете вы? Да что о них?

Дети – проклятие Евы, Божья кара нашему полу за праматерин грех, за то, что она сорвала яблоко в райском саду, – это известно каждому! Это бич женщин, и прежде всего – Тюдоров!

Мало мальчиков!

Мало живых младенцев – мы, Тюдоры, размножаемся с трудом. Даже отец, который делил трон и ложе с шестью женщинами, который выбирал лучших и спал с лучшими, даже он не преуспел, хотя усердно брался за работу с первой же брачной ночи.