Я, Елизавета - Майлз Розалин - Страница 113

А теперь…

Он храбро встретил ужасную смерть предателя и, благодарение Богу, даже верноподданно: на эшафоте он поцеловал большой алмаз, все свое достояние; и завещал его мне. Этим он обездолил свою жену: я назначила ей пенсион, чтобы она не пошла на панель. Он уплатил свой долг.

Но за ним длинной вереницей потянулись легионы добрых людей…

О, подлый Папа, Святой Бздец, а не Отец, за чью гнусную вонь умирали добрые люди, лопоухий кретин с тиарой на голове, с дьявольским желанием везде наложить дерьма! Не видел, что ли, дурак, что эти опасные выпады – лучший способ возбудить ненависть к его дщери Марии?

– Предоставьте мне свободу, мадам, – настаивал Уолсингем, – дайте нам больше власти.

Католики против нас, мы должны быть бдительней!

Сейчас у него было то же лицо, что при нашей первой встрече, когда он привез сообщение о резне гугенотов во Франции. Я уверена, он все еще видел воющих женщин с отрезанными грудями, слышал крик заживо горевших в церкви матерей с детьми. За каждого убитого протестанта он, если б мог, заставил католика помучиться вдвойне. Да, сейчас он был мне сподручным орудием.

Я кивнула:

– Делайте, что сочтете нужным, сэр. Приступайте.

Через неделю он привел в мои покои итальянца..

– Это синьор банкир, Ваше Величество, уроженец Флоренции, способный человек – обратите на него внимание, миледи.

– Добро пожаловать, синьор.

– Светлейшая! Роберто Ридольфи лобзает ваши руки, ваши ноги, подол вашего платья…

Ридольфи…

– Он двойной агент, – шепнул Уолсингем, когда учтивый итальянец склонился в поклоне. – Работает на Папу, но и на нас – отметьте его.

О, я его отметила, отметила еще раз, когда Ридольфи, двойной агент, раздвоился снова, разорвался надвое, бегая от королевы Марии – к кому бы вы думали? – к этой пропащей душе, герцогу Норфолку.

Ибо тот погиб окончательно, я не могла его спасти. Его секретарь сознался на дыбе, что герцог вопреки своим лживым уверениям не раз выражал надежду жениться на русалочьей королеве. Они обменивались письмами в промасленных пакетах, спрятанных в кожаные фляги. Ридольфи доставлял папе и Филиппу Испанскому его послания с просьбами денег и людей, оружия и поддержки, с обещаниями, что по всей стране будут служить мессу, а Мария станет королевой.

Пэры заседали в Палате лордов без передышки, рассматривали обвинения с семи утра до восьми вечера. Он не смог опровергнуть ни одного, но, сколько бы глав ни содержали ужасные тома, у него была только одна повинная глава, чтобы ее склонить. И вот передо мной указ, я одна могу его подписать.

Должна ли я, его казнить?

Добрых двенадцать лет я добивалась народной любви.

И теперь превратить ее в ненависть?

Я рыдала и молилась, рвалась, как рыба в сетях, пыталась избежать того, что даже герцог принял как неизбежное. Трижды я рвала пергамент, и трижды лорд Берли, то же воплощенное терпение, что и в бытность свою просто Сесилом, приносил его заново. И в самый холодный день лета первый вельможа моего царствования ступил на эшафот, чтобы головой поплатиться за предательство.

Мой отец залил ступени трона кровью, так охотно он убивал всякого, кто подступал к нему слишком близко, – а мне нельзя покончить с тем, кто готовил мою смерть?

Нет.

Потому что теперь парламент потребовал новую жертву, потребовал голову Марии, «этого дракона-скорпиона, который зажалит вас до смерти». Истинная правда, но этого я сделать не могла.

Она жаждала моей смерти, я же сражалась и за ее жизнь.

Я должна была сражаться, должна была взяться за меч.

Потерять свою любовь.

Стать королевой-воительницей.

Только это.

Прощай, Робин.

Adieu, любовь моя.

Здравствуй, верный друг, испытанный воитель за мое дело в войне, которая надвигалась на нас, вырастая из облака едва ли с ладонь в грозовую тучу, которая накрыла весь мир. Ни разу он не выдал меня ни словом, ни жестом, ни на людях, ни наедине, всегда был радостно-почтителен, как прежде.

И ни разу не упрекнул меня за тот день, когда я принадлежала ему и все же не ему – когда взяла, но не отдала, или отдала, но не согласилась взять.

Никогда ни он, ни я об этом не говорили.

Мы никогда больше не целовались, не любезничали, не переглядывались, не выказывали любовь губами, руками, речами или игрой на лютне – никогда не играли на девственных вирджиналах или на страстных мандолинах.

Я знаю, что осталась царить в его сердце. Но с этого дня я утратила право в его сердце читать.

А мир потемнел и рушился. Ледяные военные ветры прогнали сладкую весну нашей любви. Я глядела в зеркало с растущим неудовольствием, зубы ныли почти беспрестанно.

Лань, что со львом спозналась, от любви погибнет.

Прощай, любовь.

Здесь кончается третья книга моей истории

Книга 4 Беллона

Белла, Беллона, Белладонна…

Любовь отлетела в слезах, оставила мою жизнь.

И место Купидона занял другой отрок-убийца, юный бог Марс.

Но прежде бога идет Magna Mater, великая матерь, великая богиня, великая всеобщая мать.

И прежде Марса была Беллона, великая богиня войны, мать, сестра, жена, вестница самого Марса.

Вы о ней не слышали?

Ха, чему теперь учат в школе?! Беллона – это та, кто слышит первый шорох пробуждающейся войны и скликает своих воинственных сынов.

Беллона, царица войны, первая ступает на поле битвы. Беллона собирает Марса на рать, опоясывает мечом и вручает щит, заговаривает от поражения и привораживает победу. Беллона оплакивает павших вместе со своими жрецами-гладиаторами, героями, пережившими бессчетные смертные поединки.

Ныне я – Беллона.

И Марс – мое единственное дитя; о да, месячные пришли еще до конца недели, и, нет, я не зачала ребенка. Жалею ли я? Только когда на сердце тоскливо, ночь холодна и одинока, а поутру хочется крошечной улыбки, а не сыра и эля.

Но я жалею, что единственным моим порождением оказалось это дитя по имени война, что меня принудили стать матерью битв, войны между Испанией и Англией, величайшей битвы, какую знает история. И этим мне тоже удружила кузина Мария, это все по ее милости. Она, она посеяла зубы дракона, она разрушила храм мира, все потому, что была слепая и безмозглая.

Безмозглая, но сильная – сильная, как ослепленный Самсон в Газе, моловший в доме узников[1]. Как и великий израильтянин, она обладала сверхъестественным даром, даром разрушения.

Дщерь раздора, рожденная во время войны, вскормленная раздорами, словно инкуб, – вот кто она была.

И с собою она приносила разлад, это была ее стихия, в которой она двигалась, расцветала, жила. Она не желала, не могла прекратить заговоры, отказаться от попытки науськать на меня других католических владык. И так моя песенка «Уйди, любовь» сменилась чередой нескончаемых военных маршей.

Белла, Беллона, Белладонна.

Белла, прекрасная, ведь я была прекрасна, когда Робин меня любил.

Беллона, ибо я стала богиней войны.

Белладонна, белена – та, чья красота была отравленной, моя отрава и моя беда, причина войны, охватившей весь мир, – проклятая сонная одурь, Мария…

Arma virumque cano…[2].

Армия, оружье и мужи.

Армия, Армада, Армагеддон.

Ибо Филипп, гниющий в Испании, по-прежнему меня любил той любовью, которая зовется смертельной ненавистью.

Глава 1

Норфолк поплатился за свои грехи головой, а мне не пришлось расплачиваться за свои телом, я избегла участи Евы, мои месячные подтвердили, что я не жду ребенка. Но я расплачивалась, о, я расплачивалась, будьте уверены! Из-за этой измены я лишилась Робина, утратила душевный покой в собственном королевстве, и с тех пор меня повсюду преследовал» зловещий шепот: она или ты, ее жизнь или твоя…