Я, Елизавета - Майлз Розалин - Страница 109

– Мадам, приближается сентябрь, дозвольте мне устроить празднество в честь вашего дня рождения!

За неделю до торжества он уехал в Кью заняться приготовлениями.

Занимался день, жаркий, как в июне, даже душный, в воздухе чувствовалось приближение грозы. Сквозь оконный переплет я видела, как перламутровое предрассветное небо наливается яростным багрянцем и на темно-синем горизонте вспыхивает под багровыми облаками оранжевая полоса.

– Снакенборг, неужели пойдет дождь? Я боюсь, что разразится гроза?

– Мадам, она не посмеет!

Никогда еще я не одевалась так тщательно.

– Нет, Парри, не это – другое платье!

Коричневое и серебряное, алое венецианское и красное из тафты, персиковое и шафрановое одно за другим летели на пол, превращаясь в бесформенную, неопрятную кучу. Наконец я остановила свой выбор на шелковом платье цвета слоновой кости, с глубоким вырезом, отделанным светлым кружевом. Каждый дюйм его был любовно расшит кремовыми листьями и розочками, воротник окружал лицо ореолом из тончайшего газа, в ушах, на шее, на пальцах поблескивали жемчуга, мои любимые каменья, украшение невесты, украшение девственницы.

И жемчуга к слезам – я совсем об этом забыла…

Мы медленно ехали из Ричмонда в Кью, я пребывала в странной задумчивости, маленькая свита, видя мое настроение, деликатно молчала.

Стояло раннее утро, но дорогу уже заполнили люди, и каждый с любовью меня приветствовал. Крестьянки бросались ко мне с просьбой благословить детей, возницы останавливались, а бедный крестьянин сбросил с плеч поклажу, сорвал с седой головы драную шапчонку и до хрипоты выкрикивал «ура!».

Приветные возгласы со всех сторон.

«Слава Богу, – сказал однажды Пембрук, – ваш добрый народ вас любит…»

Верно, милорд. Но мне случалось ехать в свите сестры Марии и слышать, как и ее славословят до упаду.

И не станут ли так же приветствовать кузину Марию, случись ей сделаться королевой?

На свежесжатом поле детишки строили шалашики из соломы, . На краю луга маки и желтые ястребинки провозглашали разгар лета, но перевитые ежевикой колючие изгороди пели осеннюю песнь, меж шиповником, боярышником и кроваво багровеющим пасленом проглядывали бриония и кипрей. И над дверью каждого сельского домика висела оранжевая кисть рябины, чтобы зимой ни одна ведьма не забрела на тепло камелька.

Не знаю, что заставило меня сказать:

– Завтра праздник Пречистой Девы.

Все, кто слышал, взглянули удивленно, но с ответом никто не нашелся. Да, с Робином бы такого не случилось…

А вот и он! Едва мы обогнули последний поворот на пути к его дому, как увидели моего лорда, а за ним – множество слуг, одетых в новые голубые ливреи с серебряным галуном. Он встречал меня на большом белом скакуне, ганноверце, судя по мощной шее и крупу, и по всему – родном брате того Пегаса, на котором он прискакал в день моего восшествия на престол.

На этом красавце Робин сиял, словно лучезарный Аполлон, в золотом прорезном камзоле на алой подкладке, в золотых чулках, в золотой шляпе и перчатках, его грудь и рукава сверкали желтыми камнями – топазами, агатами и цитринами – и золотым шитьем.

Он поклонился, задев шляпою стремя. Потом потянулся вперед, взял мою уздечку и повел кобылу в поводу.

– Храни вас Бог, миледи!

– Да здравствует наша добрая королева!

В воротах толпились люди, все они выкрикивали приветствия, а над входом висели венки из роз в виде переплетенных «E» и «R». Я рассмеялась от радости.

– Что значит «R»? – спросила я. – Regina или Робин?

Он сверкнул глазами и дурашливо прорычал:

– Рррррррр! Не спрашивайте у влюбленного, который в ослеплении не видит дальше своего носа! Только Ваше Величество способны прочесть язык цветов…

– ..А теперь слушайте, любезная мадам!

Белокурый мальчонка, коснувшийся моего седла, был так мал, что мог бы пройти у лошади под брюхом. Рядом с ним стояла девчушка, такая же хорошенькая, только еще меньше ростом. Они разом поклонились и улыбнулись – я никогда не видела таких прелестных голубков.

– Кто это, Робин?

Он вдруг посерьезнел.

– Просто невинные детки, сладчайшая миледи, такими были и мы, когда мне посчастливилось вас узнать. Они здесь, чтобы вас приветствовать, – послушайте, что они скажут.

Из толпы слуг выступил мужчина с флейтой и заиграл, мальчик запел чистым торопливым детским фальцетом:

– Прелестная картинка! – Я с улыбкой обернулась к Робину. – Робин, что…

Он приложил мне палец к губам и улыбнулся своей чудесной улыбкой:

– Погодите, мадам, дослушайте!

Я позабыла слова, если вообще слыхала их раньше. Серьезные, с округлившимися глазами, детки продолжали милую старую песенку:

– Браво!

Я хлопала, пока не отбила ладоши. Раскрасневшиеся детки с поклоном убежали. Я пристально взглянула на Робина:

– Ну, сэр…

– Миледи, пиршество ждет!

Парадная зала, куда мы вошли, преобразилась в цветочную вазу – здесь были поздние розы, калина, виноградные лозы и повилика.

Длинный, во всю залу, накрытый белой камчатной скатертью стол ломился под тяжестью огромных, с колесо от телеги, золотых блюд. Чего тут только не было – говядина и телятина, козлята и барашки, каплуны и утки, перепела, зажаренные на павлиньих ребрах, копченые угри и маринованные кролики. Рядом в серебряных чашах высились горы яблок, вишен, каштанов, груды салата, а рядом сласти – желе, фруктовый заварной крем, засахаренные баранчики и настурции. Румяные от волнения круглолицые крестьянские девушки стояли наготове с кувшинами меда и сладкого желтого муската, от которого шел пряный аромат корицы и гвоздики.

– О, Робин!

В глазах его плясали огоньки.

– Подарки к вашему дню рождения, миледи!

Первым подарком был золотой кубок, вторым – серебряный столовый прибор, третьим – хрустальное блюдо. Солнце играло на них, слепило глаза.

– О, Робин…

И это все, что я могла сказать?

– Чего изволите, мадам? Немного вина с кусочком лососины и парой устриц? Или, как маленькой мисс Маффет[10], сметаны плошку, чтоб кушать ложкой?

Я, дрожа, пригубила вино, но пить не смогла.

Он стоял рядом, наклонясь ко мне, от волос его пахло помадой – свежей, как майский день, сильной, как моя любовь. Я наклонилась к нему:

– О, Робин…

Он прочел мое желание.

– Сюда, мадам.

По его знаку наши люди исчезли. Он взял меня за руку и повел через большую залу, мимо склонившихся слуг, в соседнюю комнату. Двери за нами затворились.

В комнате было свежо, вся обстановка новая, пахло воском и лавандой. Вместо тростника ноги наши ступали по шелковистым коврам, стены украшали богатые шпалеры. На полу повсюду лежали яркие подушки, в медных вазах благоухали поздние лилии. Полузадернутые тяжелые занавеси на сводчатых окнах скрывали садящееся солнце, воздух внутри был теплый, янтарно-золотистый – мы стояли как бы в шкатулке с драгоценностями.

В другом конце комнаты была еще дверь, Робин шагнул к ней и распахнул. За дверью была маленькая комнатка, обставленная как часовня, алтарь с крестом, а перед алтарем священник в облачении. Он поклонился.