Дитя Всех святых. Перстень со львом - Намьяс Жан-Франсуа - Страница 96

В глубине алтаря стояла сама Дева Мария вместе со святым Иосифом, ангелом и тремя царственными волхвами! Франсуа быстро сообразил, что это лишь переодетые комедианты: Святая Дева выглядела гораздо старше, чем ей надлежало, а Мельхиор, чернокожий волхв, был густо вымазан сажей. Но на какое-то мгновение он все-таки поверил в чудо, а это главное… В часовне раздался сильный шум. Франсуа отвел взгляд от алтаря и увидел, что все присутствующие, завидев его, опускаются на колени. Он застыл в неподвижности, не зная, что делать. И тут из-за перегородки, разделявшей часовню надвое, донеслась музыка.

После инструментальной прелюдии раздались первые такты церковного песнопения, вступил хор — женские голоса звучали чисто, словно принадлежали небесным созданиям. Деревянная решетка открылась, и вошла Ариетта.

Франсуа даже вздрогнул от удивления. На ней было сказочное платье: голубое, с глубоким вырезом, отороченным горностаем, равно как и подол и края очень широких рукавов. Но восхитительнее всего была накидка: укрепленная на плечах двумя золотыми с лазурью застежками, она была усыпана лилиями из чистого серебра. Эта накидка тоже имела горностаевый подбой и шлейф такой длины, такой тяжести, что потребовалось не меньше четырех юных девушек, чтобы нести его. Рыжие волосы Ариетты украшала золотая диадема.

Франсуа подошел и встал рядом с ней перед алтарем, где занял место давешний францисканец и персонажи рождественского действа. Он прошептал своей подруге:

— Платье как у принцессы!

— Нет, как у королевы. Мне его завещала после своей смерти Французская Мадам, вместе с кольцом и диадемой.

И Ариетта вынула из складок платья золотое кольцо, украшенное лилией. Она передала его священнику, Франсуа сделал то же самое со своим львиным перстнем. Потом они заняли место перед двумя креслами, повернутыми к алтарю, и обряд венчания начался. Время от времени Франсуа бросал взгляд на Ариетту, время от времени Ариетта бросала взгляд на Франсуа. Народ во все глаза смотрел на своих новых господ и не уставал восхищаться. Никогда еще не видывали такую красивую и благородную молодую чету!

Казалось, они вышли из старинной легенды. Ариетта сияла в своем королевском наряде. Ее рыжие волосы словно излучали свет, подобный ореолу; даже в этот торжественный момент ее зеленые глаза сохранили дерзкий блеск, а улыбка — лукавство. Франсуа, одетый более строго, в длинное одеяние, где удачно сочетались красное и черное, был олицетворением силы и красоты. Его золотистые волосы лежали ровными кудрями. Голубые глаза и красивое лицо казались почти ангельскими в силу своего совершенства,

и только две маленькие морщинки в уголках губ свидетельствовали о том, что жизненные испытания уже сделали из него мужчину.

По окончании церемонии монах благословил кольца, и на том же самом месте, что и Гильом с Маргаритой, они надели их друг другу на пальцы. Именно в этот миг монастырский колокол ударил три раза: настала полночь, настало Рождество!.. Святая Дева вынула откуда-то из складок своего платья тряпичную куклу, изображающую младенца Иисуса, и все присутствующие принялись весело кричать — как в честь Рождества Спасителя, так и в честь венчания своих молодых господ, изливая двойную радость в едином возгласе:

— Ноэль! Ноэль![42]

Франсуа и Ариетта, не сходя с мест, преклонили колена. Начиналась другая служба — рождественская.

Франсуа смежил веки, вновь напряженно переживая в душе те мгновения, когда три года назад он молился рядом с Ариеттой в надежде вернуть себе зрение. Прошло довольно долгое время, прежде чем он опять открыл глаза и взглянул на свою жену. Бог вознаградил его сверх всяких упований! Ведь Бог действительно существовал, все в этой часовне свидетельствовало о Его присутствии: трогательная вера актеров, изображающих персонажей действа в яслях, воодушевление присутствующих, чистые голоса поющих монахинь.

После мессы в трапезной монастыря было подано угощение. Несмотря на обилие изысканных блюд, Ариетта и Франсуа ели мало; они были слишком взволнованы, чтобы по-настоящему проголодаться… Потому они с облегчением встали, наконец, из-за стола. Настоятельница сама отвела их в супружескую опочивальню. Это была самая красивая и самая просторная комната в монастыре, а также единственная, где имелась двуспальная кровать. Она предназначалась для ночлега важных особ, которые, путешествуя вместе с супругами, останавливались в Ланноэ.

При свете двух ночников обнаружилось простое и торжественное убранство: белые стены, два окна с бело-красными витражами, большая кровать, накрытая красным покрывалом, распятие да еще кое-какая скудная мебель — два кресла, сундук, скамья…

Некоторое время они неподвижно стояли друг напротив друга. Последняя ночь, проведенная вместе, была для них также первой и единственной. С тех пор как Ариетта приехала во Францию, они еще ни разу не делили постель. Следуя за двором Иоанна Доброго, они были слишком на виду. Каждый знал, что они пока лишь обручены, и им поневоле приходилось считаться с приличиями. В последние несколько дней, между отъездом из Парижа и прибытием в Ланноэ, влюбленные, конечно, могли себе это позволить, но их свадьба была уже так близко, что они решили дождаться своей брачной ночи…

Наконец-то она настала, их брачная ночь! Франсуа вдруг сделался робок, как мальчуган. Глядя на свою жену, он не осмеливался сделать первый шаг. Именно она переступила черту. От своей накидки Ариетта избавилась сразу же после мессы; теперь на ней оставалось лишь платье, и быстрыми движениями она стала стягивать его с себя. Франсуа тоже начал раздеваться, и мгновением позже Ариетта предстала перед ним нагая.

Он видел ее такой всего несколько минут, в промежуток между своим прозрением и тем моментом, когда они оделись, чтобы пойти сообщить эту новость. Тогда он так смутился, что его хватило лишь на игру слов: «Ариетта Ясногрудая!»

Ариетта Ясногрудая! Франсуа застыл, как громом пораженный, так велико было его восхищение, его изумление.

Там, под правой грудью, остался след от турнирного копья и железа хирурга, удивительно похожий на сердце… Он прошептал смущенно:

— Метка любви!

Ариетта, зеленоглазая, рыжеволосая, торжествующе улыбалась ему. Когда Туссен рассказывал о турнире, он сравнил ее с богиней любви… Да, все именно так: Ариетта была богиней любви и имела на себе неопровержимое и чудесное тому доказательство. Они задули свечи и легли в постель.

Франсуа был неловок. Да и откуда взяться ловкости, когда держишь в объятиях саму богиню? В своих ласках он снова и снова неосознанно возвращался к ее шраму, пока Ариетта не призналась, что он все еще побаливает; это наполнило Франсуа смущением и добавило неловкости. Впрочем, Ариетте тоже было не по себе. Слишком велико было волнение; еще не настало время вести себя так, как она сама втайне желала…

Эта ночь не удалась? Подумаешь, важность! Будут еще и другие, и сколько! Франсуа подождал, пока Ариетта заснет, и тогда нежно, украдкой коснулся ее второго сердца — под правой грудью.

Франсуа и Ариетта де Вивре покинули Ланноэ через день, 27 декабря, в приму, и направились в сторону Куссона. Прежде чем наведаться в Вивре, Франсуа должен был посетить замок своего дяди, который отныне принадлежал ему.

Они прибыли в Куссон около полудня. С вечера ударил сильный мороз, и они никого не встретили по дороге. Крестьяне сидели по домам, сгрудившись вместе со скотиной возле своих очагов. Даже стража не сразу откликнулась со стен замка. Пока опускался подвесной мост, Франсуа не без волнения любовался знакомым силуэтом, похожим на большой корабль, гордо вознесшийся над замерзшей рекой.

Им навстречу вышел управляющий Куссона. Это был человек лет сорока с выразительным лицом, окаймленным темной бородой. Его вьющиеся волосы покрывала маленькая черная скуфейка. Франсуа благожелательно поздоровался с ним. Когда Франсуа еще мальчишкой явился в Куссон, управляющий уже был здесь. Юный де Вивре никогда особенно не присматривался к нему. Он знал только, что управляющего зовут Елеазар Симон и что он еврей. Очень часто они запирались вместе с дядей ради каких-то бесконечных разговоров, предмет которых нисколько не занимал мальчика. Франсуа заметил также, что Елеазар Симон, равно как и его сын Мардохей, казалось, питали к нему самому какое-то необъяснимое глубокое почтение.