Дитя Всех святых. Перстень со львом - Намьяс Жан-Франсуа - Страница 130

2 октября Бертран дю Геклен вступил в Париж во главе своего войска через Сент-Антуанские ворота и немедленно отправился во дворец Сен-Поль. Подступы к дворцу были черны от народа, но, что любопытно, толпа была молчалива, словно в предвкушении какого-то торжества. Геклен спешился и в сопровождении сотни рыцарей вступил во дворец. Там его поджидал сюрприз, так же как и Франсуа, входившего в его свиту: здесь присутствовал весь двор, окружающий короля, который сидел на троне, поглаживая уши белой охотничьей собаки. Карл был по-прежнему все так же хрупок, но Франсуа нашел, что он заметно постарел со времени своего въезда в Париж после коронации. Король Франции выглядел гораздо старше своих тридцати семи лет и был, вероятно, нездоров.

Вокруг теснилась толпа самой блестящей знати, какую только удалось собрать. Все, что имелось во Франции великого и благородного, находилось здесь, у подножия престола, среди изобилия шелка, горностаевого и беличьего меха, широченных рукавов, чрезмерно длинных башмаков и ярких, сверкающих одеяний: рыцари, дамы, духовенство, магистраты.

Франсуа узнал троих братьев короля, герцогов Анжуйского, Беррийского и Бургундского; маршалов д'Одрема и де Сансера, адмирала Франции Жана де Вьенна, герцога Луи де Бурбона, графов де Куси, д'Осера, де Жуаньи. Конечно же, находились там и граф де Танкарвиль, а также ректор университета, парижский епископ, какой-то кардинал, наверняка папский легат, и прочая, и прочая…

Но еще удивительнее было присутствие народа. Двери тронного зала открылись, и народ — немой, оробевший — толпился у входа. Франсуа вспомнились Генеральные штаты, чье заседание тоже проходило публично по повелению нынешнего короля — в те времена еще дофина, который созвал их для отмены договора, подписанного его отцом. Очевидно, и сегодня готовилось нечто подобное. Но что же все-таки настолько важное должно было произойти, чтобы потребовался народ в качестве свидетеля?

Завидев новоприбывшего, королевский шамбеллан, Бюро де ла Ривьер, объявил громким голосом:

— Монсеньор дю Геклен!

Король тотчас же встал и пошел навстречу. Дю Геклен хотел преклонить колено, но король его удержал.

— Мессир Бертран, вы весьма задержались в Испании, однако разве не во Франции ваше место?

Дю Геклен пробормотал какие-то извинения, но король их не слушал. Он повернулся, подошел к низкому столу и взял с него некий предмет. Вздрогнув, Франсуа узнал меч с золотой рукоятью в ножнах синего бархата, усеянного лилиями, — меч коннетабля.

Карл V приблизился к дю Геклену.

— Бертран, я хочу, чтобы вы стали коннетаблем.

Тот попятился.

— Государь, есть и другие, более достойные. Я вижу здесь ваших братьев и племянника. А я — всего лишь бедный бретонский рыцарь. Как я осмелюсь отдавать им приказы?

— Мессир Бертран, у меня нет ни брата, ни племянника, которые ослушались бы вас, если я так решил. Примите же этот меч, ибо я не отдам его никому другому.

Король Карл протягивал ему меч с лилиями, а дю Геклен, не осмеливаясь его взять, трепетал — наверняка в первый раз за всю свою жизнь. Франсуа снова вспомнил первую встречу этих людей, таких несхожих меж собою и так друг друга дополняющих, когда при осаде Мелёна бретонец предстал перед королем, только что вытащенный из навозной кучи… Предчувствовал ли он тогда, что все так обернется? Кто знает…

И тут произошло нечто необычайное. Из рядов знати донесся чей-то голос:

— Меч, Бертран! Меч!

И тотчас же, словно эхо, отозвался голос из толпы народа:

— Меч, Бертран! Меч!

А потом и весь зал подхватил эти слова хором:

— Меч, Бертран! Меч!

Франсуа кричал вместе с остальными, пронизанный глубокой радостью. На его глазах творилось нечто великое: знать и народ заговорили одним голосом; казалось, дю Геклен самой своей личностью восстанавливал единство страны. В этот день были забыты и бегство рыцарства при Пуатье, и ужасы Жакерии. Франция вновь стала единой!

Дю Геклен внезапно решился. Резким, почти грубым движением он выхватил меч из рук короля и поднял его над головой. Разразились нескончаемые рукоплескания. И тогда Карл приблизился к нему и, согласно обычаю, поцеловал в губы. Бертран дю Геклен стал коннетаблем!

Вечером король устроил пиршество, на которое пригласил весь свой двор. Франсуа присутствовал на нем, сидя рядом с графом де Танкарвилем, и оба они были захвачены зрелищем, которое предстало перед ними. Чтобы каждый понял, что главный теперь — Геклен, король усадил его справа от себя, а сзади стояли трое его братьев, прислуживая новому коннетаблю: Людовик Анжуйский подавал салфетку и кувшин для омовения рук, Жан Беррийский нарезал мясо, а Филипп Бургундский наполнял кубок.

Согласно своему обыкновению, дю Геклен не стал медлить и выступил на следующий же день в сопровождении маршалов д'Одрема и де Сансера, а также адмирала де Вьенна. Он повел войско к Кану, на соединение с Оливье де Клиссоном, своим новым капитаном. На улицах его по-прежнему встречали радостными криками, но сдержаннее, чем в первый раз. Возгласы: «Эй, Бертран!» прекратились. Народ глубоко чувствовал то священное начало, которое олицетворял собою коннетабль, и сознавал, что фамильярность тут неуместна. Разве придет кому-нибудь в голову кричать королю Франции: «Эй, Карл!»? Чувства-то остались все те же, но теперь их хранили про себя.

Оливье де Клиссон ждал дю Геклена в Кане с тремя тысячами перебежчиков-бретонцев из партии Монфора. Когда-то в битве при Оре схватились два человека: один был разбит и пленен, другой потерял глаз, что не помешало им сегодня встретиться как братьям. Решительно, настала пора единения…

Оставшись в этом нормандском городе, дю Геклен призвал к себе дворянство, и оно не замедлило откликнуться на зов. У него под рукой была уже настоящая армия, когда 1 декабря он узнал одну важную новость: Ноулз, во время своего набега опустошивший окрестности Парижа, двигался теперь к центру Франции, но его арьергард, возглавляемый Томасом Гренсоном, маршалом Англии, сильно поотстал и находился сейчас в Понвиллене, к югу от Мана. Дю Геклен решил напасть на него немедля.

Форсированным маршем он двинулся на юг и 3 декабря был уже недалеко от цели. Погода стояла ужасная. Лил как из ведра ледяной дождь. Когда настала ночь, каждый думал, что вот-вот дадут сигнал остановиться. Но ничего подобного не произошло. До врага было уже рукой подать, и надлежало двигаться дальше. Поднялись крики протеста, командующего пытались переубедить. Но дю Геклен отрезал:

— Пусть со мной идут только те, кто хочет, но те, кто не пойдут, будут считаться предателями!

И пришпорил коня. В этот момент Франсуа находился прямо за коннетаблем и решил не упустить свой шанс — биться с ним рядом. Он приблизился к Геклену почти вплотную и пустил коня в галоп.

Настала беспросветная ночь. Ни зги не было видно. Дождь припустил еще сильнее. Лошади выбирали дорогу сами, повинуясь инстинкту. Многие заблудились, некоторые упали, поскользнувшись в грязи, запутавшись в зарослях или меж оград… Вскоре французская армия растянулась, истончилась, и впереди рядом с коннетаблем осталась лишь маленькая горстка рыцарей.

Франсуа был среди них. Ему стоило великих трудов не отстать от дю Геклена. В том, как умел скакать этот человек, чудилось что-то сверхъестественное! Вдалеке он заметил какие-то огоньки — дрожащие, слабые, неизвестно как не погасшие под дождем: английский лагерь… Дю Геклен повернул голову в сторону своего спутника:

— Кто здесь?

— Франсуа де Вивре, господин коннетабль.

— Они — наши! В копья, Вивре! В копья!

Перед ними расстилалось просторное, мокрое поле. Дю Геклен рванулся вперед, и одновременно с ним Франсуа тоже пришпорил коня. Он решил во всем подражать коннетаблю, двигаться за ним следом и повторять все, что будет делать он. Рядом раздался клич:

— Божья Матерь, Геклен!

Франсуа ответил эхом:

— Мой лев!