Дитя Всех святых. Перстень со львом - Намьяс Жан-Франсуа - Страница 124

В начале 1368 года Франсуа узнал, что Генрих Кастильский, до этого укрывавшийся в Монпелье, снова вернулся в свою страну и теперь пытается отвоевать ее обратно. Франсуа сгорал от желания присоединиться к нему, но честь ему в том препятствовала. У него был долг по отношению к Сарацинке, и он не мог ее покинуть, не рассчитавшись.

Этот случай представился ему в конце января. Крестьяне, выведенные из себя грабежами, устроили засаду, и, когда разбойники заявились в одну из деревень, они вдруг обнаружили себя в ловушке: их окружили человек пятьдесят, вооруженных пращами.

Франсуа взял командование на себя. Он приказал остальным укрыться, а сам вместе с Бидо решил дать отпор. Камни с грохотом отскакивали от их доспехов, не причиняя вреда. Рыцари дружно бросились на крестьян. Ни Франсуа, ни Бидо не желали зла этим беднякам, которые дрались, чтобы защитить свое добро, поэтому Франсуа наносил удары мечом плашмя, а Бидо крушил противников кулаком в железной перчатке. Однако этого вполне хватило: после короткого сопротивления крестьяне бросились наутек, словно кролики.

Вся шайка снова направилась к своей пещере в горах Сьерра-де-ла-Деманда. Сдержанно поблагодарив Франсуа и Бидо ле Бурка, Сарацинка умолкла. Она знала, о чем они собираются просить, и знала также, что не сможет им отказать.

Они прибыли к гроту на заходе солнца. Франсуа взял Сарацинку за руку.

— Теперь мы квиты.

— Не собираетесь же вы уехать на ночь глядя?

— Мне уже давно следовало быть с королем Генрихом. Я ведь рыцарь, Сарацинка, а не разбойник.

— Разыграем ваш отъезд в кости!

— Можно разыграть в кости ночь любви, но не судьбу. В путь, Бидо!

Уже давно они сменили своих коней на мулов, единственных животных, пригодных в этой горной местности. Оба сели в седла. Сарацинка не дала своим людям приказа помешать им. Впрочем, с пращами и ножами они немногое могли против французских доспехов. Это привело бы лишь к бессмысленной бойне. В любом случае Франсуа был прав: такова судьба.

Поэтому она смотрела, как они уезжают, не двинувшись с места… Франсуа и Бидо быстро спускались по крутой кремнистой тропе, заросшей кустарником. Солнце скрылось за горой; пала ночь — ночь полнолуния. И тогда они услышали где-то вверху, позади себя, странную мелодию: это пела Сарацинка…

Сказать по правде, им трудно было различить, песня это или крик. Звук тянулся на одной пронзительной ноте, близкой к рыданию; он то затихал, становясь похожим на плач, то, дрожа, возвышался до яростного вопля. Франсуа стало не по себе, но Бидо ле Бурк хлопнул его по плечу.

— Ну же! Нечего раскиселиваться!

Затем он пришпорил своего мула, чтобы тот пошевеливался быстрее, и затянул зычным голосом:

У монаха толстый зад!

Ай да зад! Ну и зад!

Со времени битвы при Нахере события не стояли на месте. Педро Жестокий не сдержал своих обещаний. Когда Черный Принц потребовал у него обещанные деньги, тот заявил, что его казна находится в Севилье, и, оставив Бургос, в который даже не вошел, удалился в этот большой южный город, где и заперся вместе со своей мавританской гвардией.

Принц ждал его несколько недель, пока не понял, наконец, что остался в дураках. Севилья находилась слишком далеко, чтобы можно было что-то предпринять. Ему оставалось только вернуться.

Стоял июнь, и дорога до Бордо была ужасна. Ни один из англичан не имел привычки к подобной жаре, поэтому они принялись для утоления жажды поедать местные водянистые фрукты: дыни, арбузы, гранаты, а также пить ледяную воду источников. Результаты оказались чудовищны. Вскоре почти все войско скрючилось от боли в животе, терзаемое тем самым недугом, из-за которого Франсуа лишился оруженосца.

Многие расстались с жизнью. Черный Принц, хоть и не умер, оказался в числе пострадавших от болезни. Когда армия вернулась в Бордо, он был лишь тенью самого себя. Лицо и тело у него раздулись, взгляд потускнел…

Всех французских рыцарей-пленников быстро освободили под обещание выкупа, кроме одного — Бертрана дю Геклена. Принц Аквитании оценил его как знаток и счел, что слишком опасно позволить ему уйти. Он заточил его в одной из башен своего Бордоского замка и оставил гнить заживо.

Хоть этот поступок и делал честь уму Черного Принца, но зато находился в противоречии с рыцарскими обычаями. Поэтому его собственная армия сначала удивилась, потом оскорбилась.

Первым преступить черту осмелился Оливье де Клиссон. 17 января 1368 года, на пиру, он встал из-за стола и заявил хозяину:

— Государь, ходят слухи, что вы удерживаете дю Геклена потому, что страшитесь его отпустить!

Черный Принц тоже встал. Первый раз ему в лицо бросили слово «страх». Со времени возвращения из Испании болезнь так и не покидала его, а расположение духа делалось все хуже и хуже день ото дня. Все гости умолкли. Принц был мертвенно бледен. Он поколебался мгновение, потом крикнул:

— Пусть приведут дю Геклена!

Некоторое время спустя появился дю Геклен между двумя стражниками. Заключение сделало его внешность еще более незавидной. Он был грязен до омерзения.

— Итак, мессир Бертран, как вы находите наше гостеприимство?

— Недурным, государь. Правда, мышей могло бы быть и поменьше, а птиц побольше.

Черный Принц надолго замолчал. Чувствовалось, что в душе у него идет ужасная борьба. Политическое чутье не позволяло ему выпускать дю Геклена из рук, но чувство чести диктовало совершенно противоположное. Будь он наедине со своим пленником, он наверняка склонился бы к первому решению, но он был не один.

Принц обвел глазами присутствующих… Все смотрели на него, все его храбрые капитаны, с которыми он одержал столько побед: Чандос, Ноулз, Калверли, Клиссон, капталь, его младший брат Ланкастер и, наконец, его восхитительная супруга, графиня Кентская, самая красивая женщина Англии, та, которая ввела моду на корсажи с разрезами по бокам и которая, по слухам, чтобы выйти за него замуж, велела убить своего мужа, Томаса Холланда… Мог ли он признаться всем им, что боится дю Геклена? Он торжественно сказал:

— Мессир Бертран, назначьте сами цену вашего выкупа.

— Сто тысяч золотых флоринов!

Поднялся крик. Сто тысяч флоринов были немыслимой суммой, ценой выкупа за принца крови.

— Вы смеетесь надо мной, мессир. Как бедный бретонский рыцарь сможет заплатить столько денег?

— Сир, одну половину заплатит король Франции, другую король Кастилии. А если они не захотят, то все французские женщины, умеющие прясть, сотрут себе пальцы в кровь ради моего освобождения.

Речь пленника покорила присутствующих. Сама принцесса приблизилась к нему. Нельзя было представить себе картину более удивительную, чем это дивное создание в своем платье из прорезного шелка рядом с грязным карликом, от которого несло крысами, плесенью и мочой.

— Мессир дю Геклен, я хочу стать первой дамой, которая внесет свою часть в ваш выкуп. Я предлагаю вам десять тысяч золотых флоринов!

В свою очередь и Чандос с Калверли предложили по пять тысяч. Прочие присутствующие на пиру тоже не захотели отставать, и через несколько минут осталось собрать лишь шестьдесят тысяч флоринов.

И заплатили их отнюдь не французские пряхи, а король Карл, Папа, Жанна де Пентьевр и прочие бретонские сеньоры… Дю Геклен вернулся на королевскую службу.

Тем временем изгнанный из Кастилии Генрих, возвратившийся в свою страну с горсткой соратников, умножал свои успехи. Как и в первый раз, все города открывались ему навстречу. Тирания Педро Жестокого, еще более необузданная с тех пор, как он отвоевал власть, стала невыносимой. И вот, 1 февраля 1368 года Генрих торжественно вступил в Бургос, а его соперник, как и раньше, предпочел сбежать со своей мавританской гвардией.

Франсуа и Бидо ле Бурк добрались до Бургоса несколько дней спустя. Прибытие французского рыцаря и его товарища немало обрадовало Генриха Кастильского. Он узнал во Франсуа незадачливого соперника Калверли на турнире, и, поскольку тот вернул Лумиельское графство, отдал титул ему. Вот так Франсуа де Вивре стал графом де Лумиель и испанским грандом.