Дитя Всех святых. Цикламор - Намьяс Жан-Франсуа - Страница 70

– …де Вивре.

К его большому удивлению, Мартен Белло не проявил никакой особой реакции.

– Добро пожаловать, монсеньор. Я добрый патриот.

– Имя «Вивре» вам ничего не говорит?

– Нет. Сожалею.

– Однако же герб Вивре изображен в вашей часовне.

На этот раз управляющий удивился.

– Так вы – потомок того жакерийского рыцаря?

Анн знал, что его прадед в свое время отбивался от восставших крестьян в эпоху Жакерии, ужасного крестьянского бунта. Поэтому юноша утвердительно кивнул.

Тогда Мартен Белло рассказал, что у Розы де Флёрен, последней, носившей это имя, родился незаконный сын от рыцаря, защитившего ее во время Жакерии. Это случилось в те времена, когда ее муж был пленником в Англии. Потом этот сын погиб на войне, а сама Роза заразилась проказой. Эта дама завещала все свое имущество епископству Бове, но, прежде чем удалиться в лепрозорий, наказала, чтобы в часовне поместили герб рыцаря ее сердца. Имени его она не назвала, и оно осталось неизвестным…

Анн решил провести во Флёрене несколько дней, остававшихся до праздника Святой Любви. Он отдохнул и подкрепился, поскольку со дня своего ухода довольно плохо спал и практически ничего не ел.

Попытка встретить Теодору привела его к тому, чего он был лишен: к Вивре. Стоит ли удивляться этому? Ведь поиски Теодоры де Куссон были вместе с тем и поисками самого себя, и в итоге его ожидает – он уповал на это – возврат к утраченному единству своей личности…

С исполненным веры сердцем пустился он в путь утром 9 августа. Вновь с наслаждением любовался пейзажем, исполненным изящества, прелести и тайны. Это была область Валуа, вотчина королей Франции, где билось сердце страны и где в названиях самых скромных деревенек звучало что-то аристократическое и даже королевское: Флёрен, Версиньи, Мортфонтен, Ле-Лиз, Ла-Шапель-ан-Серваль.

Анн не видел Мортфонтена. Он добрался туда в сумерках, и костры праздника Святой Любви уже горели за околицей деревни. Молодой человек приблизился к ним без особой спешки. Он не ожидал никакого сюрприза. И никакой неожиданности не случилось. Просто Теодора стояла у костра, спиной к нему. Ее силуэт четко вырисовывался в языках пламени. Она решила появиться так же, как и в первый раз, когда он увидел ее перед камином в парадном зале Куссона, когда еще считал, что она – Альенора д'Утремер. Тогда на ней был плащ из волчьих шкур, укрывавший ее с головы до пят.

Альенора… Он совершенно забыл о ее существовании. Как же все это теперь далеко, в другой вселенной! Но Теодора права, пробудив в нем давнее воспоминание: все неприятное, что оно еще могло заключать в себе, отныне стерто навсегда… Анн не стал окликать ее, потому что это было ни к чему. И тут, совершенно естественно, она обернулась сама.

Сначала он увидел ее волосы, очень длинные, белокурые и блестящие, перевитые кое-где темными прядями. Лицо выглядело бледным, а губы ярко-розовыми. Теодора непринужденно шагнула к нему навстречу. Серое платье паломницы напомнило ему усыпанную лилиями мантию на плечах короля во время коронации.

– Теодора…

Она ничего не сказала в ответ. Просто улыбнулась. И тогда он увидел серые глаза, озаренные огнями Святой Любви… Анн приблизился. Если бы она спросила, куда он хочет пойти, он бы предложил отправиться с нею во Флёрен, но она, по-прежнему не говоря ни слова, пошла прочь, и Анн покорно последовал за нею туда, куда хотела она.

Сабина Лекюрель нашла, наконец, своего суженого… Она ждала его так долго, что, в конце концов, стала думать, что он уж и не придет никогда. А ведь она перевидала столько воздыхателей, молодых и не очень, высоких и маленьких, блондинов и брюнетов! Некоторые из них ей нравились, но недостаточно, не совсем, не совершенно. И она отвергла их всех. Никто ничего не понимал. Только отец одобрил поступок дочери: она права, что ждет. Он еще не пришел, но придет…

И вот он пришел! Выступил из тени, чтобы спасти ее душной летней ночью. Едва подняв глаза, она сразу же поняла, что это он. Как все просто, как очевидно! Именно это красивое загорелое лицо, обрамленное черными волосами, она видела во снах, но слишком мимолетно, чтобы рассмотреть отчетливо. Ее суженого звали Изидор Ланфан. Не важно, что ему сорок лет, а ей – двадцать пять! Наоборот, она заметила теперь, что всегда хотела видеть подле себя зрелого мужчину. Он будет ей мужем и заменит утраченного отца. И со своей спокойной силой, мягкой властностью, природной естественностью будет направлять ее до конца дней.

И Сабина начала действовать. Она – такая сдержанная, такая благовоспитанная – осмелилась сделать первый шаг, открыться мужчине. Но она не жалела ни о чем. Если бы она не заговорила сама, Изидор бы никогда ни на что не осмелился. Он был слишком скромен и слишком невысокого мнения о себе самом, чтобы даже мечтать о ней. А ведь их время сочтено. Война не за горами, и вряд ли судьба будет щедра настолько, чтобы дважды подарить такой шанс…

Признание Сабины совершенно ошеломило Изидора. Любовь вторгалась в его жизнь в самый неожиданный момент. Прежде женщинам в ней не оставалось места. Изидор познал большую любовь в детстве, пережил несколько увлечений в отрочестве, а потом были одни лишь незначительные приключения со служанками. Он старался, чтобы все это происходило как можно незаметнее, а главное, избегал привязанностей. Жениться, завести семью, детей – это не для него. Чужая семья, чужие дети заменили ему собственных. Так что в замках Блуа, Вивре, Куссон через объятия Изидора прошла лишь вереница прислужниц. Наверняка не одна из них сохла по нему, поскольку у него было все, чтобы нравиться женщинам, но он этого не сознавал.

А потом в течение нескольких дней в Компьене была Сабина…

С Сабиной все происходило совсем по-другому! Каждый день звенел, сиял ею. Впервые, несмотря на все свои усилия, Изидор Ланфан позволил женщине завладеть своим сердцем. Почему? Потому что в Компьене он остался один, некому было служить, и он мог, наконец, подумать о себе? Потому что грубое домогательство, от которого он защитил Сабину, сразу же сблизило их? Или просто потому, что это была она – и другого объяснения не требовалось?

Конечно, он любил Сабину, и, конечно, Сабина любила его! Видя, как это дивное создание преклоняет перед ним колена, слыша ее признание, он должен был не поверить тому, что видит и слышит. Ему следовало сказать себе, что он недостоин, что любовь меж ними невозможна… Но он поверил, потому что уже знал то, в чем она собиралась ему признаться. Он был зрелым мужчиной, она совсем молода, он беден, она богата, но это не имело никакого значения, потому что любви безразличны и возраст, и богатство…

Сабина убежала. Изидор остался один в великолепном покое, и только вечером, после целого дня размышлений, ценой ужасной головной боли, когда девушка вернулась, он, наконец, отважился и тоже сделал признание. Казалось, ее это не удивило: ведь она тоже все знала.

Тогда они стали говорить о самих себе, и оба нашли одни и те же слова. В сущности, вместо них все решило время. Оба знали, что им отпущены скупые сроки, и это не оставляло выбора. Ни он, ни она не хотели простой интрижки. Сабина не мыслила совместной жизни вне церковных уз, да и Изидор относился к этому не менее серьезно.

Состоялось публичное оглашение предстоящего брака, и Изидор Ланфан официально разделил жизнь Сабины Лекюрель. Раздосадованные сеньоры сами убрались восвояси. Изидор быстро оправился от раны. Вся усадьба осталась в полном распоряжении влюбленных. Но при этом они не переступали границ целомудрия. Сабина продолжала спать в своей комнате, он – в комнате ее отца…

Что сказать об этих днях, прожитых вне всякого времени, об этих мгновениях мира среди войны, которая никак не хотела возобновиться, об этом уединении в нескольких шагах от незримого войска? Они были легки, скоротечны, ошеломляющи. Сабина уже не была прежней. Она смеялась, пела, шалила, болтала милый вздор.