Восходящая тень (др. изд.) - Джордан Роберт - Страница 170

— Зачем?

— Я же менестрель, Мэтрим! — В голосе Натаэля послышались нотки раздражения — видно, из-за того, что приходилось растолковывать очевидное. Как бы в подтверждение своих слов он приподнял краешек пестрого плаща. — Ты видел то, чего не видел ни один человек, кроме горстки айильцев. Только подумай, какие сказания смогу я сложить на основе твоих рассказов. Хочешь, я воспою тебя как героя?

Мэт хмыкнул:

— Вот уж нет. Не хочу я быть никаким паршивым героем.

Однако причин отмалчиваться у него не было. Пусть Эмис и ей подобные твердят, что рассказывать о Руидине никому нельзя, его это не касается. Он ведь не айилец. А заручиться расположением менестреля вовсе не лишнее. Этот малый — свой человек среди торговцев и при случае может замолвить словечко.

Мэт рассказал о произошедшем с того момента, как он достиг стены тумана, до того, как вернулся обратно, однако кое-что намеренно опустил. О тер'ангриале в виде дверной рамы Мэт никому рассказывать не собирался, а про сгущавшуюся в чудовищ пыль предпочитал поскорее забыть. С этого менестреля вполне хватит невиданного города, огромных дворцов и Авендесоры.

Рассказ о Древе Жизни не слишком заинтересовал Натаэля, но все остальное он выслушал более чем внимательно, не раз просил Мэта повторить то или иное место и выспрашивал подробности. Его занимало, что чувствует человек, преодолевший туманную завесу, сколько на это требуется времени, а также все, до мельчайших деталей, относящееся к площади в центре города. Правда, об этом Мэт говорил неохотно, опасаясь ненароком проговориться о тер'ангриале. Кто знает, куда может завести такая обмолвка. Однако он выпил весь теплый эль до капельки и продолжал говорить, пока в горле не пересохло.

Самому Мэту этот рассказ казался довольно скучным — получалось, будто он просто спустился туда, подождал Ранда и вернулся. Но Натаэль знай выпытывал и выпытывал. Этим он напоминал Тома — тот тоже, бывало, не успокоится, пока не вызнает все, что ему нужно.

— Так вот чем ты занимаешься!

Мэт подскочил от неожиданности. В голосе Кейлли слышалась скрытая под медоточивыми нотками суровость. Эта женщина определенно его раздражала, а сейчас вид у нее был такой, словно она готова печенку у Мэта выгрызть, да и у менестреля заодно.

Натаэль поднялся с места:

— Этот молодой человек рассказывал мне удивительные вещи о Руидине. Ты и представить себе не можешь…

— Мы здесь не ради Руидина! — резко оборвала она.

— Да говорю же тебе…

— Нечего мне говорить…

— А ты мне рот не затыкай…

Не обращая внимания на Мэта, они зашагали вдоль линии повозок, продолжая спорить и яростно жестикулируя. Впрочем, прежде чем Натаэль поднялся в фургон, он, похоже, сдался. Менестрель больше не размахивал руками, и вид у него был удрученный.

Мэт поежился. Как можно оставаться наедине с такой женщиной? Все одно что с медведем, у которого вдобавок и зуб болит. То ли дело Изендре. Такое лицо, губки, а уж походка… Вот бы оторвать ее от Кадира. Уж ей бы Мэт рассказал увлекательную историю о бесстрашном юном герое Мэтриме Коутоне, крошившем возникавших из пыли чудищ ростом, скажем… футов в десять. Уж ей-то он выложил бы, а то и присочинил самые интересные подробности. Неужто юный герой не стоит старого торговца? Пожалуй, здесь есть о чем поразмыслить.

Солнце соскользнуло за горизонт, и между палатками растеклись желтые лужицы света — крохотные костерки, сложенные из колючих веток. Лагерь наполнился дразнящими запахами — жарили козлятину с сушеными перцами. Ночи в Пустыне были на удивление холодны, будто солнце, покидая небосвод, забирало с собой все тепло. Мэт никак не думал, что ему придется пожалеть об оставленном в Твердыне добротном плаще. Может, что-нибудь подобное найдется у этих торговцев? Или, на худой конец, Натаэль согласится сыграть в кости на свой.

Ужинал Мэт возле костра Руарка, вместе с Гейрном и Рандом. И, само собой, с Авиендой. Натаэль, Кейлли и Изендре сидели там же, сгрудившись вокруг крючконосого торговца. Скорее всего, подумал Мэт, отбить ее у этого купчины будет труднее, чем представлялось. А может, и легче. Хоть она и виснет на этом малом, но смотрит только на Ранда, да так, будто уже прибрала его к рукам. Но ни сам Ранд, ни Кадир, казалось, этого не замечали. Торговец тоже почти не сводил глаз с Ранда, так же как и приметившая томный взгляд Изендре Авиенда.

Когда с жареной козлятиной и какой-то желтоватой, довольно острой на вкус кашей было покончено, Руарк и Гейрн достали коротенькие трубки, и вождь попросил Натаэля исполнить песню.

Менестрель заморгал, будто не ожидал ничего подобного:

— Песню?.. Ну конечно… Само собой. Сейчас, я только принесу арфу. — Он торопливо зашагал к фургону Кейлли. Плащ развевался на холодном ветру.

Да, этот малый действительно мало походил на Тома Меррилина. Тот постоянно таскал с собой арфу или флейту, а чаще всего и то и другое сразу. Мэт примял табачок и уже благодушно попыхивал оправленной в серебро трубкой, когда менестрель встал в достойную короля позу — так обычно поступал и Том Меррилин — и, ударив по струнам, запел:

Ветры как мягкие пальцы весны, Ласковый дождь словно слезы небес.

Годы, что тихой идут чередой, Не предвещают смятенья и бурь, Вихрей бушующих, грозной беды, Ливня стального и грохота боя, Войны, разрывающей сердце любое.

Это был зачин древней песни «Мидинский брод», повествующей о Манетерене и битве, случившейся незадолго до начала Троллоковых Войн. Непонятно, почему Натаэль выбрал именно эту песню, но исполнил он ее мастерски. Звучный напев привлек к костру целую толпу айильцев. Злокозненный Аэдомон повел Сафери на ничего не подозревавший Манетерен, предавая все на своем пути огню и нещадному разграблению. Люди, объятые страхом, бежали от его войска, пока король Буйрин, собрав мане-теренских храбрецов, не встретил Сафери у Мидинско-го брода. Три дня продолжалась неравная битва, и хотя силы были неравны, стойко держались манетеренцы. Воды окрасились кровью, тучи стервятников закрыли небо. Но таяли ряды манетеренских героев, и на третий день, когда надежды почти не осталось, Буйрин со своими воинами бросился в отчаянную атаку и глубоко вклинился в строй Аэдомоновой рати, стараясь повергнуть самого Аэдомона и тем переломить ход боя. Но бесчисленные силы Сафери сомкнулись вокруг горстки манетеренцев, окружив их со всех сторон. Судьба героев была предрешена, однако они, встав живой стеной вокруг своего короля и знамени Красного Орла, продолжали сражаться, не помышляя о сдаче.

Натаэль пел о том, как отвага этих людей тронула даже сердце Аэдомона и он с почетом отпустил оставшихся в живых противников, а сам со своим войском вернулся в Сафер.

Вброд, через реку, что кровью окрашена, Назад, не склоняя голов непокорных, Шли те, кто не сдался мечом и рукою, Душою и сердцем герои отважные.

Честь им великая! Слава им вечная!

Подвиги их никогда не забудутся!

Отзвучал последний аккорд. Айильцы, выражая восторг, засвистели, заулюлюкали и стали стучать копьями о щиты.

Конечно, на самом деле все тогда было не так — уж это-то Мэт помнил прекрасно. О Свет, не надо! Я не хочу! Но он был не властен над нахлынувшими воспоминаниями.

…тогда он не советовал Буйрину принимать предложение Аэдомона, но король сказал, что даже самый ничтожный шанс на спасение лучше, чем ничего. Запомнилась Мэту и черная борода Аэдомона, торчавшая из-под скрывавшей лицо кольчужной сетки. Аэдомон и вправду отвел своих копейщиков, выждал, когда строй направлявшихся к броду манетеренцев растянулся, и тогда нанес удар. Поднялись таившиеся в засаде лучники, налетела конница…

…Мэт сильно сомневался насчет последующего возвращения Аэдомона в Сафер. Последнее, что он помнил о битве у брода, — то, как, пронзенный тремя стрелами, стоя по пояс в воде, из последних сил пытался удержаться на ногах. Затем провал, и новые воспоминания…

…где-то в лесу шла отчаянная сеча, и Аэдомон, с поседевшей уже бородой, повалился со вздыбившегося коня с копьем в спине, причем роковой удар нанес ему не защищенный доспехами безусый юнец…