Улеб Твердая Рука(др. изд) - Коваленко Игорь Васильевич - Страница 38

Лис умолк: к ним уже торопились хозяин и обе его дочери с обильным и разнообразным угощением.

Хозяин был еще не стар, как и его благообразная супруга, что беспрерывно высовывалась из-за полога, передавая дочерям все новые и новые блюда.

Прелестные сестры щебетали без умолку, живо расставляя кушанья и напитки на гладких, темных от времени досках массивного стола с резными толстыми ножками, словно исполняли какой-то веселый танец. Лис, осклабясь, подхихикивал им, а Улеб сидел потупясь, смущенный несколько легкомысленными одеждами девчонок.

Заметив хмурый вид рыцаря, хозяин прогнал дочек, и те послушно отступили в тот самый дальний угол зала, где в полумраке пировали трое шумных мужчин. Других посетителей не было в столь раннее время.

От мяса и фруктов, от изящных кувшинов с вином и затейливо нарезанных овощей и сыра исходил аромат. Улеб и Лис с наслаждением принялись за еду.

Блаженствуя за столом, Лис разоткровенничался:

— Эх, копил я монетки, откладывал, от животика отрывал, мечтал собрать добрый кошель, с ним и подняться, а вышло… Пойми, даже средь попрошаек убогих, с кем водился у ипподрома, прослыл скрягой, потому что не вносил свою долю в их поганый вечерний котел после дня унижений Грыз, бывало, отбросы вместе с собаками, чтобы сберечь каждую номисму[28]. Ждал и верил, что настанет мой час…

— Послушать, впору от угощения твоего отказаться.

— Ну нет, Твердая Рука! Для однодумца ничего не пожалею! Только и ты услуги мои и ласку не забудь после.

— Имени моего не выкрикивай, — строго сказал юноша, хотя вряд ли кто мог их услышать в эти минуты. — Не пей больше зелья, хватит.

— Да, помутился малость, — согласился Лис, — отвык. А бывало, когда-то с братиной по кругу… — Внезапно встряхнулся, глаза — щелками, отшвырнул обглоданную кость, зашептал взахлеб: — Нет, златовласый, Лис не покойник. Я всегда воскресал. Били меня в открытом поле, били и укромно. От меча Калокира тоже выжил. А доберусь до него… Отдаст мое — отступлюсь, не отдаст — самого порешу. С тобою на него пойти — ладно…

Улеб пристально посмотрел на Лиса, сказал:

— Калокир и мой враг, и Велко, и твой. Это мне понятно, но неясен смысл многих твоих слов. Что-то прячешь ты от меня за словами-то. Может, лучше открыться? Недомолвки вредны меж своими.

— Душа не кормежка, на стол сразу не выложишь. — Лис громко рассмеялся, произнеся это.

Смех его был услышан хозяином харчевни, который тотчас приказал что-то дочкам. Те заупрямились было, но потом младшая сорвалась с места, как егоза, выскочила на коврик посреди зала и звонко запела какую-то не эллинскую песню, подпрыгивая и пристукивая бубенцом о колени и бедра. Трое воинов в желтых накидках, что пировали в дальнем углу, подбадривали ее восторженными криками.

— Зачем эта юница притворяется радостной? — молвил Улеб, смущенно отводя глаза от танцующей девушки.

— Не суди ее строго, уж такая у девчонки доля — забавлять кружало. — Лис с трудом ворочал языком. — Хозяину, видно, и впрямь не дает покоя судьба Феофано. А девчонка, скажу я тебе, пригожа на диво.

Хитрый Лис не слепой, приметил, как юноша, краснея, нет-нет да и стрельнет своими светло-серыми глазами в красавицу. И любопытство в его глазах, и робость, и неведомый трепет. Снова Лис рассмеялся, приговаривая:

— Для тебя старается, все перед тобою вертится, прямо зависть берет. А о чем поет, не разберу ни слова, непонятен язык ее песни.

Улеб вздохнул, откинулся на скамье, прислонясь спиной к стене, повел вокруг подчеркнуто безразличным взглядом.

В глубокой огнедышащей и закопченной нише, выложенной изнутри грубо отесанными камнями, помещался огромный вертел. Под вертелом — противень с желобом, отведенным к широкому, как корыто, чану, чтобы не пропадал жир. Пламя очага лизало с боков вращающуюся тушу барана, отблески огня шевелились на каменных стенах, круто уходивших к округленным сводам и сплошь покрытых высеченными изображениями животных.

Зал был вместительным, гулким. Полтора десятка приземистых дубовых столов располагалось полукругом, обрамляя уже упомянутый коврик из раскрашенного тростника, на котором продолжался танец, и занимая почти все пространство от внутренних ступеней живописного входа до тяжелого полога, за которым хлопотали стряпухи под присмотром хозяйки.

— Сидим, — вздохнул Улеб, — не сидеть бы мне на жиру…

Лис причмокивал лоснящимися губами, любуясь девушкой, и бормотал:

— Надо сидеть дотемна, сам знаешь. Щебечет-то как, приглянулся ты ей, златовласый, ой, приглянулся! — Вдруг крикнул певунье: — Как звать тебя, птичка?

— Я Кифа! Ки-и-ифа!

Звон бубенца и голос шалуньи стали нетерпимыми для юноши. А может быть, невыносимым почудилось ему собственное смятение, какое испытывал он оттого, что глаза сами собой отказывались созерцать жаровню, стены, скамьи и прочее, все чаще и чаще обращаясь к малютке Кифе. Так или иначе, но Улеб вдруг хлопнул ладонью по столу и воскликнул:

— Довольно! Уймись, притворщица!

Она сразу умолкла, точно внезапный хлопок юноши сорвал маску с ее личика. Смутилась, зарделась вся.

Лис бросил на Улеба досадливый взгляд, собираясь образумить того каким-нибудь язвительным замечанием, но не посмел, сообразив, что Твердую Руку сейчас лучше не задевать.

— Уйди, милая, не серди моего господина, — сказал он. — Вот тебе в утешение. — И царственным жестом бросил ей горсть оболов. Девушка обиженно отпрянула, и монетная россыпь долго звенела на полу.

Она, чуть не плача, смотрела на Улеба. То юность, загадочны и неожиданны ее порывы и проявления.

— Пора к Велко в гавань. — Улеб встал решительно и непреклонно. — Надоело прятаться. Подкрепились, и будет.

Но не успели они сделать и двух шагов к выходу, как из глубины зала раздался окрик:

— Стой!

Тихо охнув, шарахнулись хозяин с хозяйкой и старшая дочка их, Митра, за полог, высунули оттуда лица с открытыми в испуге ртами. Трое воинов шли из своего угла прямо на Улеба, угрожающе поправляя на себе нагрудники и наплечники, пристегивая на ходу ножны мечей.

Лис обмер, словно его окатили ледяной водой. Он не мог понять, отчего едва ли не радостная улыбка вдруг озарила юношу, когда до того дошел смысл происходящего. Хозяин спохватился, кинулся к выходу, чтобы кликнуть с улицы людей, но Улеб коротко приказал Лису:

— Дверь! Запри и стой там щитом!

Трое незнакомцев в желтых плащах еще не успели приблизиться, тогда как Лис, надо отдать ему должное, уже исполнил приказ Улеба с поразительной ловкостью для калеки, взлетев на ступеньку. Хозяин растерянно повернул обратно.

— Кто ты, презренный чужестранец, изгнавший прекрасную Кифу и отнявший у нас удовольствие? — раздувая ноздри, спросил первый из троицы. — Кто ты, если с самого начала оскорбил нас своим непочтением, не приветствовал наше оружие, войдя сюда?

— Я Улеб, росс по прозвищу Твердая Рука, — впервые четко произнес юный слова, которым суждено отныне и впредь хлестать слух недругов.

— Твердая Рука?! Римляне, вот беглый раб Анита!

— Да, это он! — подхватил второй. — Узнаю беглого скифа, убийцу нашего Барса!

— О счастье! — продолжал третий. — Удача! Мы поймали его! Сам попался!

Улеб, выслушав их, обратился к Лису:

— Напомни-ка, приятель, как называется эта харчевня?

— «Три дурака», — охотно откликнулся Лис со ступеней у выхода, где стоял со щитом и мечом, как было ему велено.

Улеб кивнул с усмешкой, оглядел недругов с ног до головы, сказал:

— Их действительно трое.

Резко отпрыгнул в сторону. И вовремя, ибо сразу три клинка вдребезги разнесли посуду в том месте, где он только что находился. Удары были нанесены с такой силой нападавшими, что они замешкались, выдергивая глубоко вошедшее в доски стола оружие.

Их замешательство позволило Улебу мгновенным ударом кулака сокрушить того, что был поближе. Бедняга рухнул с коротким стоном и уже не пытался подняться даже тогда, когда случайная струя прохладной влаги из опрокинутого кувшина, пролившись на его лицо, вернула ему сознание.