История русской литературы с древнейших времен по 1925 год. Том 1 - Святополк-Мирский (Мирский) Дмитрий Петрович - Страница 101

также достигает тут непревзойденного совершенства. Мелкие детали,

создававшие единственное в своем роде, ни на что не похожее

очарование Детства, используются здесь с таким неуловимым и

высшим совершенством, что выходят за пределы искусства и

сообщают этой книге (и Анне Карениной тоже), как ни одной другой,

пожалуй, ощутимость подлинной жизни. Для многих читателей

Толстого его персонажи существуют не наряду с персонажами других

романов, а являются просто живыми мужчинами и женщинами, их

знакомыми. Объемность, полнота, жизненность всех, даже

эпизодических персонажей, совершенна и абсолютна. Это

достигается, конечно, необычайной остротой, тонкостью,

разнообразием его анализа (мы уже далеко ушли от грубоватых и

схематичных методов Севастополя), но и благодаря неуловимым

деталям, «аккомпанементу» и особенно языку. Речь, которой Толстой

наделяет своих персонажей, – нечто превосходящее самое

совершенство. В Войне и мире он впервые достиг абсолютного

владения этим инструментом. Читателю кажется, что он слышит и

различает голоса персонажей. Вы узнаете голос Наташи, Веры или

Бориса Друбецкого, как узнаете голос друга. В искусстве

индивидуализированной интонации у Толстого только один

соперник – Достоевский. Останавливаться на отдельных характерах

нет необходимости. Но невозможно не сказать еще раз о высшем его

творении – о Наташе, которая, без сомнения, самый изумительно

сделанный персонаж из всех романов вообще. Наташа и центр

романа, ибо она – символ «естественного человека», идеал.

Превращение реальности в искусство в Войне и мире тоже

совершеннее, чем во всех предшествовавших произведениях. Оно

почти полное. Роман выстроен по собственным законам (Толстой

очень интересно намекает на эти законы), и в нем очень мало

непереваренных остатков сырого материала. Повествование – чудо.

Обширные пропорции, множество персонажей, частые перемены

места действия и теснейшая, необходимая связь всего этого между

собой создают впечатление, что перед нами действительно история

общества, а не просто определенного числа индивидуумов.

Философия романа – прославление природы и жизни в

противовес ухищрениям разума и цивилизации. Рационалист Толстой

сдался иррациональным силам существования. Это подчеркнуто в

теоретических главах и символизировано в последнем томе в образе

Каратаева. Философия эта глубоко оптимистична, ибо являет собой

веру в слепые силы жизни, глубокую уверенность в том, что лучшее,

что может сделать человек, – это не выбирать, а довериться доброй

силе вещей. Пассивный детерминист Кутузов воплощает философию

мудрой пассивности, в противовес честолюбивой мелкости

Наполеона. Оптимистическая природа этой философии отразилась в

идиллическом тоне повествования. Несмотря на нисколько не

завуалированные ужасы войны, на бездарность, постоянно

разоблачаемую, вычурной и поверхностной цивилизации, общий дух

Войны и мира – красота и удовлетворение тем, что мир так

прекрасен. Только ухищрения рефлексирующего мозга изобретают

способы его испортить. Общий тон справедливо будет назвать

идиллическим. Такая склонность к идиллии была всегда, от начала до

конца, присуща Толстому. Она полярно противостояла его

непрекращающейся моральной тревоге. Еще до Войны и мира ею

насквозь пропитано Детство, и уж совсем странно и неожиданно она

прорастает в автобиографических заметках, написанных для

Бирюкова. Корни ее – в его единстве со своим классом, с радостями и

довольством русского дворянского быта. И не будет преувеличением

сказать, что Война и мир – в конечном счете – громадная

«героическая идиллия» русского дворянства.

Существуют две вещи, за которые можно критиковать Войну и

мир: образ Каратаева и теоретические главы по истории и военной

науке. Я лично не считаю второе недостатком. Суть искусства

Толстого в том, что оно не только искусство, но и наука. И к

широкому полотну великого романа теоретические главы добавляют

перспективу и интеллектуальную атмосферу, убрать которую

невозможно*.

*Следует отметить, что как военный историк Толстой проявил замечательную

проницательность. Его толкование Бородинской битвы, к которому он пришел чисто интуитивно,

было позднее подтверждено документальным свидетельством и принято военными историками.

Труднее мне согласиться с Каратаевым. Несмотря на его

коренную необходимость для идеи романа, он диссонирует. Он идет

вразрез с целым; он в другом ключе. Он не человек среди людей, как

два других идеальных персонажа, Наташа и Кутузов. Он абстракция,

миф, существо другого измерения, подверженное другим законам,

чем все остальные персонажи романа. Он туда просто не подходит.

После Войны и мира Толстой, продолжая свои исторические

занятия, поднялся вверх по течению русской истории до эпохи Петра

Великого. Этот период казался ему решающе важным, ибо тогда

произошел раскол между народом и образованными классами,

отравленными европейской цивилизацией. Он составил несколько

планов, написал несколько начал романа об этом времени, которые

недавно были опубликованы. Но по мере углубления в материал

Толстой почувствовал такое отвращение к великому императору –

воплощению всего, что он ненавидел, – что отказался продолжать.

Вместо этого он в 1873 г. принялся за роман из современной жизни –

за Анну Каренину. Первые части романа появились в 1874 г. и

публикация его была закончена в 1877 г.

В главном Анна Каренина – продолжение Войны и мира. Методы

Толстого тут и там одни и те же, и справедливо, что оба романа

обычно называют вместе. То, что было сказано о персонажах Войны

и мира, может быть повторено о персонажах Анны Карениной.

Фигуры Анны, Долли, Китти, Стивы Облонского, Вронского, всех

эпизодических и второстепенных персонажей запоминаются так же,

как фигуры Наташи и Николая Ростова. Может быть даже, в Анне

Карениной характеры разнообразнее. В частности, Вронский –

истинное и основополагающее добавление к миру толстов ских

героев; больше чем кто-либо из толстовских персонажей он непохож

на автора и никак уж не основан на субъективном видении. Он и

Анна – вероятно, высшее достижение Толстого в изображении

«других». Но Левин – гораздо менее удачная трансформация

Толстого, чем его двойная эманация в Войне и мире – Пьер и князь

Андрей. Левин – возвращение к субъективному, дневниковому

Нехлюдову и Оленину из ранних вещей, и в романе он диссонирует

так же, как Платон Каратаев в Войне и мире, хотя и в прямо

противоположном смысле. Другое отличие между романами в том,

что в Анне Карениной отсутствуют отдельные философские главы, но

по всему роману разлита более навязчивая и всюду подстерегающая

моральная философия. Она уже не столь иррациональна и

оптимистична, она ближе к пуританству и ощущается как чужеродная

для самой основы романа. Основа эта имеет идиллический привкус

Войны и мира. Но в философии романа есть зловещее предчувствие

приближения более трагического Бога, чем слепой и добрый Бог

жизни в Войне и мире. По мере приближения к концу трагическая

атмосфера сгущается. Любовь Анны и Вронского, преступивших

нравственные и общественные законы, заканчивается кровью и

ужасом, которым в предыдущем романе нет подобных. Даже

идиллическая любовь добрых и послушных естеству Левина и Китти

кончается на ноте растерянного недоумения. Роман умирает, как крик