Беллмен и Блэк, или Незнакомец в черном - Сеттерфилд Диана - Страница 58

На это последовала бурная реакция галантерейщиков.

– Богопротивная затея!

– Вот именно! Никогда англичане не согласятся на такое безобразие!

– Люди не посылают его ко всем чертям только потому, что он придворный врач. А его идея – чистой воды бред!

Беллмен был единственным, кто напрямую связал этот вопрос с их бизнесом.

– На мой взгляд, погребение есть погребение, независимо от способа. Для нас главное – это ритуал, а он всегда будет востребован. Гроб – гораздо более крупный товар, чем урна для праха, но гробы обычно делаются из дерева, материала сравнительно дешевого. Есть, конечно, и дорогие гробы, но многие люди просто морально не готовы выкладывать крупную сумму за вещь, которая сразу после церемонии будет закопана в землю. А урна с прахом, которую многие пожелают хранить у себя дома на видном месте, может быть сделана из самых дорогих материалов, вплоть до серебра или золота, и вдобавок украшена гравировками, инкрустациями и тому подобным. Если Томпсон преуспеет в своем начинании, я не вижу причин, по которым это могло бы негативно отразиться на нашем бизнесе. Лично я счел бы это не угрозой, а скорее новой перспективой.

– И вы не считаете нужным подождать с расширением хотя бы до исхода этого дела в Уэльсе? Оно может стать дурным примером.

– Вы имеете в виду того друидического доктора, который сжег труп ребенка на склоне холма?

Последовало всеобщее качание головами и брезгливое поджимание губ.

– Кошмарная история!

– Этот тип – язычник!

– Он создал больше проблем самому себе, чем кому-либо другому. Сказать по правде, он достоин жалости.

– Вы думаете, он сумасшедший?

И галантерейщики начали обсуждать этот случай, так сильно взволновавший общественность.

– Я вижу в этом деле только один позитивный момент, – заявил Кричлоу. – Христианский суд вынесет приговор, создаст прецедент и тем самым положит конец Томпсоновскому обществу.

Остальные закивали с умудренным видом.

– Надеюсь, вы окажетесь правы, – сказал Энсон.

– Значит, начинаем действовать? – Беллмен задал вопрос, но в его устах он прозвучал скорее как утверждение.

Компаньоны кивнули. Получив их согласие, Беллмен поднялся и тотчас покинул собрание.

– Снова за дело, – сказал Энсону один из галантерейщиков. – Трудится, не щадя себя. Этим человеком нельзя не восхищаться.

Возвращаясь из клуба домой, Энсон размышлял о только что состоявшейся встрече. Нельзя не восхищаться? И да и нет. Он испытывал глубочайшее уважение к деловым способностям и финансовой прозорливости Беллмена, но эта его безоглядная напористость оставляла много места для сомнений: во благо она была или во вред?

Энсон считал себя усердным работником. Пять дней в неделю с десяти утра до четырех пополудни он находился в банке; по вечерам приватно общался с клиентами и потом еще решал кое-какие деловые вопросы в своем клубе, а при обилии бумажной работы брал ее домой на выходные. Но почти каждый день он имел несколько свободных часов, посвящая их личным делам и семье.

Энсон получал огромное удовольствие от общения со своими детьми – как взрослыми, от первого брака, так и маленькими, от второго. Прогулка по саду субботним утром была для него чем-то вроде сакрального ритуала. Кроме того, он чувствовал себя ущемленным, если в течение дня ему не удавалось хотя бы полчаса провести за чтением хорошей книги. И еще были женщины: в первую очередь, разумеется, его жена, которую он искренне любил и берег, а также парочка других – веселых, ласковых и благоразумных. Что поделаешь, он всегда питал слабость к женскому полу. И все это составляло основу его жизни. Ради этого он трудился. Когда он тратил заработанные деньги – на цветы для жены, пианино для дочерей, серьги для любовницы, – это воспринималось как закономерный итог его трудов, как естественное завершение цикла, началом которого была работа в банке. И в этом плане его жизнь разительно отличалась от жизни Беллмена.

Да, у Беллмена была дочь – во всяком случае, так говорили, – но не похоже, что он уделял ей много внимания. Она жила вдали от Лондона, а Беллмен никогда не отлучался из столицы более чем на сутки. И ничто не намекало на наличие у него любимой женщины. Верхний этаж магазина был занят целым гаремом молоденьких работниц в количестве, способном удовлетворить любого султана, однако инстинкт – развитый у него лучше, чем у той же миссис Кричлоу, – подсказывал Энсону, что Беллмен ни к одной из них даже не притронулся. Не питал он и пристрастия к еде или алкоголю. Он держал в своем кабинете бутылки с дорогими напитками, но, насколько мог судить Энсон, предназначались они в первую очередь для посетителей. Пару раз Беллмен по срочным делам заезжал к нему домой и во время этих кратких визитов, с одинаковым безразличием принимая предложенную чашку чая или бокал бренди, оставлял и то и другое недопитым. У него не было никакого хобби. У него даже не было жилища, достойного так именоваться. Человек просто работал, как заводной, не нуждаясь в отдыхе, покое и дружеской компании. Это впечатляло. Но было ли это нормально?

«Он сделан из другого теста, – размышлял Энсон. – Он отличается от нас, и все же он обычный человек. Как долго может человек выдерживать такой стиль жизни?»

22

Жилетный кармашек, в котором Беллмен носил часы, растянулся под их весом, и в нем наметилась пока еще небольшая прореха.

– Пришлите одну из девушек, чтобы сняла с меня мерку для нового жилета, – сказал он мисс Челкрафт, и та прислала Лиззи.

Он снял пиджак и повесил его на спинку стула.

– Кажется, он из английской шерсти? – заметила Лиззи. – Ткань мягкая, но не такая прочная, как из испанской.

– Тут дело не в шерсти, а в способах выделки, – пояснил Беллмен. – Эти способы различаются от места к месту.

Он снял жилет и остался в одной рубашке. Лиззи достала из поясного кармана портновскую мерную ленту, и он ощутил ее легкие быстрые прикосновения – к шейному позвонку и талии, к плечу и ключице, затем обхват груди, обхват талии. Между измерениями она делала шаг назад и записывала результаты. Так она то приближалась, то отдалялась один, два, три раза… На него – то есть ему в лицо – она не взглянула ни разу, и он также не поворачивал головы в ее сторону, однако следил краем глаза.

Еще секунду-другую спустя он вдруг услышал собственный голос, очень тихо, но все же различимо выводящий мелодию. Вероятно, его грудная клетка начала непроизвольно вибрировать, потому что Лиззи слегка надавила пальцами ему на плечи, побуждая его к неподвижности, а затем послышался ее голос:

– Девушки наверху говорят, что мистер Беллмен – это ночной призрак магазина.

Голос звучал совсем близко, так что он мог бы почувствовать ее дыхание на своей шее, однако же не почувствовал.

– И почему они так говорят?

– По ночам они слышат пение мистера Беллмена.

– А-а…

– Но мистер Беллмен плохо знает слова этой песни.

– Вот как?

– Плечи еще не затекли? Нет? Тогда я прикину выкройку. Это та, что мы использовали в прошлый раз, с тех пор ваши размеры не изменились.

Она разложила на столе несколько кусков материи, быстро скрепила их булавками и, вновь приблизившись, приложила к его спине. Одновременно у самого уха Беллмена чуть слышно зазвучало пение:

«Какая печальная песня!» – подумал Беллмен. Прежде, по отдельным словам, он не мог судить о ее содержании. И он вряд ли стал бы ее петь по ночам, если бы знал об этом. Однако тихий голос Лиззи звучал чарующе, и он был рад, когда она продолжила: