Беллмен и Блэк, или Незнакомец в черном - Сеттерфилд Диана - Страница 55

Из замаскированных стенных шкафов извлекались на свет щетки, тряпки, мастика для пола, и поднималась суета уже иного рода: уборка. Полировались прилавки, разглаживались отрезы тканей, сворачивались тугие рулоны лент, подметались лестницы, натирались полы, чистились зеркала и оконные стекла… День считался законченным лишь после того, как сами девушки выстраивались у бокового выхода для последней инспекции. «И чтобы каждый волосок в прическе был на месте!» – слышали они каждый раз. Приходилось по очереди осматривать себя в зеркалах или поправлять прически друг другу. Только когда и магазин, и его сотрудницы были в идеальном порядке, открывалась боковая дверь, выпуская их наружу.

Отсчет шагов: один, два, три… Пятисотый шаг в одну сторону по Риджент-стрит завершался в аккурат перед табачной лавкой, а в другую – у небольшого ресторанчика, тогда как на Оксфорд-стрит это были «Марчемз» или «Гринуэйз», в зависимости от направления. Все было давно подсчитано, и, только достигнув заветных рубежей, они вновь обретали право на личную жизнь. Только теперь они могли дать выход накопившимся за день эмоциям, только теперь смех мог свободно срываться с их уст, а руки, с восьми утра скованные правилами фирменного этикета, наконец-то могли вволю жестикулировать. И если бы покупатель, недавно обслуженный ангельски сострадательной Сусанной, увидел ее в эту самую минуту – сложившейся пополам от хохота над вульгарной байкой, поведанной складским грузчиком, – он ни за что не поверил бы, что это одна и та же девушка. Даже невозмутимый мистер Пентворт (ему бы стоять архангелом при райских вратах) выказывал изрядную долю веселости при виде своих сыновей, встречающих его на перекрестке. Возвращение домой с работы – что за славный момент!

Уильям Беллмен домой не возвращался. В первый год существования фирмы «Беллмен и Блэк» он так мало времени проводил в своем лондонском доме, что в конечном счете решил сдать его внаем. А когда был выставлен на продажу соседний дом, он приобрел его и также сдал внаем. Сейчас он владел в Лондоне уже четырьмя домами, но предпочитал ночевать в магазине, на узкой кровати за перегородкой своего кабинета, обходясь при утреннем умывании кувшином и жестяным тазом. Так было проще, чем каждый вечер ехать домой. Да, собственно, здесь и был его дом.

Этим вечером Беллмен собирался еще раз просмотреть контракт с Рейнольдсом из Глостера: у него возникло подозрение, что тот исподтишка экономит на качестве сырья. Также не помешало бы взглянуть на последние сводки продаж черного янтаря – эти минуты будут потрачены с пользой. На следующей неделе он вновь пошлет своего представителя в Уитби, и совсем не лишним будет предварительно выяснить, какие гагатовые изделия пользуются наилучшим спросом. Он провел полчаса, с удовольствием занимаясь этими и им подобными вопросами; затем вспомнил о небольшом деле, которое не было смысла откладывать на завтра, а оно в свою очередь напомнило еще об одном…

Взглянув на часы, он уже привычно удивился: время перевалило за девять.

Ночной «Беллмен и Блэк» сильно разнился с дневным. Теперь это был огромный спящий зверь. Откинувшись на спинку кресла и ощутив ритмичную пульсацию, он представил себе, что это бьется пульс «Беллмена и Блэка», хотя прекрасно знал, что это его собственная кровь пульсирует в венах. Впрочем, он воспринимал «Беллмена и Блэка» как естественное продолжение своего тела. Его рука подписывала заказ – и его склады наполнялись товарами; его голос отдавал распоряжения – и его сотрудники их выполняли; он приводил в действие мастерские, отделы и службы точно так же, как действовал собственными руками и ногами. Он был сердцем и мозгом этого предприятия. Оно принадлежало ему. И сам он был его составной частью.

Он поддался искушению, зажег фонарь и вышел из кабинета. Его детище было погружено в сон, а Беллмен сейчас играл роль сновидения. Он перемещался от прилавка к прилавку, выдвигал ящики, перелистывал книги заказов. Осмотрел витрины, в одном месте слегка подвинул манекен, в другом поправил товар на полке. В кромешной тьме отдела доставки его фонарь высветил длинные пустые столы. Он одобрительно провел рукой по стопке упаковочной бумаги, приготовленной к завтрашнему дню наряду с мотками бечевы и бирками. Заметил одну неотправленную посылку. Нахмурился и переписал адрес в свой блокнот. Завтра кому-то не поздоровится.

Оттуда он по лестницам проследовал в бухгалтерию, где склонился над дневными расчетами, как школьный учитель над домашними заданиями, попутно фиксируя чернильные кляксы и качество почерка. Еще выше, в швейном ателье, он проверил, на месте ли все ножницы, осветил фонарем готовую к отправке одежду, придирчиво осмотрел работу недавно поступившей девушки, не поленившись сосчитать количество стежков на дюйм.

Его ночной поход по магазину был прерван шумом наверху.

Голоса. Швеи пели хором у себя на последнем этаже.

Беллмен улыбнулся и посветил фонарем на часы: стрелка уже приблизилась к одиннадцати. Небось ходили после работы на какой-то кафешантанный концерт.

Он прислушался к песне. Нежные девичьи голоса выводили красивую мелодию, но разобрать слова не удавалось. Песня из далекого прошлого, вроде бы смутно знакомая…

Как же там пелось? Он ловил обрывки: «вторит эхо…» как будто? Та-да, ти-ди… «птичьи трели…» и что-то там еще… «навсегда из этих стен…».

По мелодии это была сугубо женская песня. Мужчины предпочитают нечто погрубее, чтобы можно было в такт пению стучать по столам кулаками и чтобы грянуть хором припев до дрожи оконных стекол. Он помнил давние вечера в трактире, которые обычно начинались со старых добрых баллад, постепенно переходя ко все менее пристойным песнопениям. Но случалось и так, что затянувшаяся попойка преодолевала стадию похабщины и вся компания, старики и молодежь, вдруг впадала в сентиментальность. Вот тогда, уже далеко за полночь, охрипшими и нетвердыми голосами они пели песни наподобие этой: нежные и печальные. Когда-то он знал эту песню, но сейчас было бесполезно напрягать память: слова напрочь вылетели из головы. Однако, продолжая осмотр, он начал непроизвольно мурлыкать мелодию, а когда девушки допели до конца и начали ту же песню снова, задержался в помещении мастерской. Их спальни находились всего в нескольких футах над его головой. Только сейчас – и с некоторым удивлением – он вспомнил, что когда-то и сам был весьма недурным певцом.

Песня закончилась. Сверху донеслись слабые и невнятные звуки разговора, а потом все стихло.

Что ж, мастерская в порядке, ни к чему не придерешься. Беллмен оставил записку мисс Челкрафт с благодарностью за безупречность, и на этом его обход был завершен.

Похоже, исполнять песню в третий раз подряд они не собирались.

А жаль…

Чего он, собственно, хотел?

Он и сам не знал. Разве что спать.

Умываясь и раздеваясь перед сном, Беллмен вновь замурлыкал эту песню. Он лег в постель, задул свечу и повернулся спиной к перегородке. В последний миг между явью и сном ему вдруг мучительно захотелось почувствовать женское дыхание на своей шее и объятия ласковых рук. Потом в сознании промелькнуло лицо Лиззи – и его накрыла чернота.

Ночная мелодия отыскала удобное местечко в мозгу Беллмена и накрепко там засела. В моменты глубокой концентрации, удовлетворения или усталости несколько тактов песни сами собой слетали с его губ, заполняемые импровизированными «ти-да», «та-дум» и т. п. В последующие месяцы эта песенка сделалась его неизменной и безотказной спутницей в часы одиночества. Пару раз ему даже вообразилась другая жизнь, в которой он был известным певцом. Среди ночи, стоя на галерее второго этажа, словно на сцене, он исполнял свой музыкальный номер, и голос его эхом разносился над безлюдным партером его магазина. Безголовые манекены и полуодетые бюсты, казалось, внимали его пению, замерев от восторга, но после финальной ноты никто из них не аплодировал.

В наступавшей затем тишине он гадал, как далеко был слышен его голос. Не разбудил ли он девушек двумя этажами выше? Однажды он позволил себе вообразить полуночный хор – он и певицы-швеи красиво и слаженно выводят все ту же мелодию, – но быстро опомнился и прогнал прочь эту бредовую мысль.