Т. 08 Ракетный корабль «Галилей» - Хайнлайн Роберт Энсон - Страница 148

— Ну, этого делать не стоило.

— Но я хотел тебе привезти вот это, — он вручил мне коробку: целый фунт шоколада.

Я не знал, что и сказать. Поблагодарил его и добавил:

— Дак, мне очень приятно, правда. Но я должен вернуть тебе шоколад.

— Как это? Почему?

— Вес. То есть масса. Я не могу взять больше ни унции.

— Так пронеси его в руках.

— Не поможет. Все равно считается.

Он подумал и предложил:

— Тогда давай, откроем коробку.

— Отлично! — обрадовался я.

Так я и сделал — и предложил ему шоколадку. Сам я только на них смотрел — в животе у меня целая буря поднялась, так хотелось попробовать. Не помню, был ли я когда-нибудь такой голодный. Наконец я сдался и съел одну шоколадку. Решил, что она у меня выйдет вместе с потом: делалось все жарче и жарче, а у меня под корабельным костюмом была еще скаутская форма — в пустыне Мохаве в июне месяце так не одеваются! После того как я проглотил шоколадку, пить мне захотелось еще сильнее. Так всегда бывает. Я отошел к питьевому фонтанчику и сделал один очень маленький глоток. Вернувшись, я закрыл коробку с конфетами, вернул ее Даку и велел ему раздать конфеты на следующем сборе скаутов. А заодно рассказать ребятам, как мне хотелось, чтобы они летели вместе со мной. Он пообещал и добавил:

— Знаешь, Билл, я тоже хотел бы полететь. Очень хотел бы.

Я сказал — и мне бы хотелось, чтобы он со мной полетел, но когда же он успел передумать? Дак смутился, но тут как раз появился мистер Кински, а потом и папа с Молли и Пегги-пигалицей, и еще с сестрой Молли, миссис Ван Мэтр. Все пожали друг другу руки, и миссис Ван Мэтр начала плакать, а пигалица захотела узнать, почему я выгляжу таким закутанным и почему так потею? Джордж глядел на меня во все глаза, но тут нас сразу вызвали по именам и мы стали двигаться к воротам. Взвесили Джорджа, Молли и Пегги, и тогда настала моя очередь. Мой багаж, конечно, оказался тютельку в тютельку, а потом встал на весы я. Вышло сто тридцать девять и одна десятая фунта — я мог бы съесть еще одну шоколадку.

— Готово! — объявил человек, который меня взвешивал, потом он поднял голову и спросил: — Что это ты такое на себя навьючил, сынок?

Левый рукав моей формы, который я тщательно закатал, сполз и теперь торчал из-под рукава рубашки. Знаки различия сверкали точно сигнальные огни. Я молчал. Он начал ощупывать пузыри, которые образовались из-за рукавов формы.

— Мальчик, — сказал он, — ты же оделся, будто полярный исследователь, неудивительно, что ты так вспотел. Разве ты не знал, что нельзя надевать на себя ничего, кроме того костюма, в котором тебя занесли в список?

Папа вернулся и спросил, в чем затруднения. Я стоял с пылающими ушами. Вмешался помощник того, который взвешивал, и они спорили, что же теперь делать. Человек, который нас взвешивал, кому-то позвонил и наконец объявил:

— Он не превышает допустимого веса. А если ему угодно считать этот обезьяний костюмчик частью собственной кожи — пусть, это можно и разрешить. Следующий, пожалуйста.

Я двинулся дальше, чувствуя себя дурак дураком. Мы спустились внутрь и поднялись по наклонной полосе, там, слава богу, было прохладно. Через несколько минут мы вышли в погрузочное помещение под ракетой. Конечно же, это был «Биврест» — я это обнаружил, когда грузовой лифт поднялся над землей и остановился у пассажирского люка. Нас отметили в списке. Организовано все было четко. Багаж у нас взяли в погрузочном помещении; у каждого пассажира было свое место в соответствии с его весом. Таким образом, нас снова разделили: меня отправили на палубу сразу под рубкой управления. Я отыскал свое место: койка 14-Д, потом подошел к обзорному иллюминатору, сквозь который были видны «Дедал» и «Икар».

Проворная маленькая стюардесса, немногим выше кузнечика, отметила мое имя в списке и предложила сделать укол, предохраняющий от космической болезни. Я сказал — нет уж, спасибо.

— Бывали в космосе прежде? — поинтересовалась она.

Я признался, что не был. Она настаивала:

— Лучше сделаем.

Я объяснил, что она имеет дело с дипломированным воздушным пилотом и тошнить меня в воздухе не будет. Я не сказал, что имею права только на вождение геликоптера. Она пожал плечами и отвернулась. Громкоговоритель объявил:

— «Дедал» к полету готов.

Я подвинулся, чтобы лучше видеть.

«Дедал» стоял от нас в четверти мили и был выше, чем мы. Контуры него были очень красивые, и он выглядел могучим, сверкая на утреннем солнце. За ним и справа от него, совсем на краю поля, над зданием диспетчерского порта, загорелся зеленый огонь. «Дедал» медленно накренился к югу, всего на несколько градусов. Из его основания вырвалось пламя — сначала оно было оранжевое, затем сделалось ослепительно белым. Оно ударило мощным потоком и сразу же вырвалось из-под земли через выхлопные отверстия. «Дедал» взлетел. Он повисел немного в воздухе, и можно было видеть, как дрожат и мерцают холмы сквозь горячую струю выхлопа. И вдруг он исчез.

Именно — исчез. Взвился, точно перепуганная птица, точно язык белого пламени, прямо в небо, и исчез, хотя мы внутри своего помещения еще могли слышать и ощущать как работают его двигатели. В ушах у меня так и звенело. И сквозь этот звон я услышал, как кто-то позади меня говорит:

— Но я же не завтракала. Капитан должен подождать. Скажи ему, Джозеф.

Это была та самая женщина, которая не понимала, что «Мэйфлауэр» чисто космический корабль. Ее муж пытался ее урезонить, но ему это никак не удавалось. Она стала звать стюардессу. Я слышал, как та ей ответила:

— Мадам, вы не можете сейчас поговорить с капитаном. Он готовится к старту.

Но пассажирке, очевидно, это было без разницы. Наконец, стюардесса ее успокоила, торжественно пообещав, что та сможет позавтракать после старта. Услышав это, я решил тоже попытаться позавтракать. Спустя двадцать минут отправился «Икар», и тогда громкоговоритель объявил:

— Все по местам! Станции ускорения — приготовиться к старту!

Я вернулся к своей койке, стюардесса проследила, чтобы мы все как следует привязались, предупредила, что нельзя отвязываться до тех пор, пока она не разрешит, и ушла на нижнюю палубу. Я почувствовал, как закладывает уши. По кораблю пошел тихий стонущий звук. Я сглотнул — и продолжал делать глотательные движения. Я понимал, что происходит: выкачивают естественный воздух и наполняют пространство смесью гелия с кислородом при давлении в половину нормального. Но женщина — все та же самая — продолжала бунтовать. Она все повторяла:

— Джозеф, у меня голова болит. Джозеф, мне нечем дышать. Сделай же что-нибудь!

Потом она вцепилась в ремни и села. Ее муж тоже уселся и заставил ее снова лечь.

«Биврест» чуть накренился, и громкоговоритель объявил:

— Минус три минуты.

Прошло очень много времени, и он сказал:

— Минус две минуты.

И затем:

— Минус одна минута!

И тут чей-то другой голос начал отсчет:

— Пятьдесят девять! Пятьдесят восемь! Пятьдесят семь!

У меня сердце так неистово забилось, что я почти не слышал этого голоса. Но он продолжал:

— …Тридцать пять! Тридцать четыре! Тридцать три! Тридцать два! Тридцать один! Половина! Двадцать девять! Двадцать восемь!

И вот уже объявили:

— Десять!

И потом:

— Девять!

— Восемь!

— Семь!

— И шесть!

— И пять!

— И четыре!

— И три!

— И два!

Я так и не услышал, когда сказали «один», или «пуск», или как там еще говорится. К тому времени что-то на меня упало, и мне показалось, что я под чем-то погребен. Однажды, когда мы с ребятами обследовали пещеру, на меня обрушился целый склон, и пришлось меня откапывать. Теперь я чувствовал что-то похожее — только никто меня не откапывал. Грудь болела. Казалось, ребра не выдержат. Я не в состоянии был даже пальцем пошевелить. Я глубоко сглотнул — и никак не мог выровнять дыхание.

По-настоящему-то я не испугался, потому что понимал, что мы будем стартовать с большим ускорением, но было ужасно скверно. Когда мне удалось немного приподнять голову, я обнаружил, что небо уже сделалось пурпурным. Пока я за ним наблюдал, оно стало черным и появились звезды, миллионы звезд. И все-таки солнце еще сияло через иллюминаторы. Рев двигателей казался просто неправдоподобным, но этот шум почти сразу же начал замирать, и скоро все совершенно смолкло. Говорят, старые корабли были очень шумными даже после того, как достигали скорости звука. «Биврест» был не таков. В нем стало тихо, точно в набитом перьями мешке.