Т. 14 Чужак в стране чужой - Хайнлайн Роберт Энсон - Страница 120

— Я не хотел бы быть эскимосом.

— И я бы не хотел. Запах тухлой рыбы выводит меня из себя.

— А меня тревожат мыло и вода. Наверное, я неженка.

— И я тоже неженка. В доме, где я родился, было не больше санитарных удобств, чем в иглу; этот, теперешний дом нравится мне гораздо больше. Но несмотря ни на что, все исследователи называли эскимосов самым счастливым из народов Земли. Эти люди никогда не мучались ревностью, у них слова-то такого не было. Они берут друг у друга жен, из соображений удобства или так, для развлечения, — и доставляют им массу удовольствия. Ну и где же тогда норма, а где ненормальность? Взгляни на этот тусклый, мрачный мир и скажи мне: кто счастливее — последователи Майка или прочие, обычные люди?

— Я там мало с кем говорил, но в общем-то… Да, они счастливы. Такие счастливые, что прямо дуреют от счастья. Что-то здесь явно не так.

— А может, это в тебе что-то не так?

— С чего это?

— Жаль, что ты такой зашоренный. Даже трех дней того, что тебе предложили, хватило бы с лихвой, чтобы вспоминать до самой смерти. А ты, юный кретин, пошел на поводу у своей ревности! Будь мне столько лет, сколько тебе, я бы с радостью подался в эскимосы — Господи, да мне так за тебя обидно, что хоть плачь. Но ничего, буду утешаться уверенностью, что скоро ты локти кусать станешь. Возраст не приносит нам мудрости, зато он дает перспективу… и самое, Бен, печальное — это видеть далеко позади искушения, перед которыми ты устоял. У меня есть такие сожаления, но по сравнению с тем, что предстоит тебе, все это семечки.

— Слушай, не трави душу.

— Господи, мужик ты — или мышь? Да я же пытаюсь тебя расшевелить! Скулишь тут, как дряхлая развалина, вместо того чтобы пулей мчаться в это ихнее Гнездо. Кой черт, да будь мне на двадцать лет меньше, я бы и сам записался в Майкову церковь.

— Кончай трепаться. И к слову — что ты думаешь об этой самой церкви?

— Ты говорил, что это что-то вроде школы.

— И да, и нет. Это вроде как Истина с большой буквы, полученная Майком от Стариков.

— Старики, говоришь? Не знаю, как ты, а я думаю, все это чушь.

— Майк в них верит.

— Знаешь, Бен, один мой прежний знакомый истово верил, что ему удается беседовать с духом Александра Гамильтона{83}. Однако… Да кой черт, почему именно я должен быть адвокатом дьявола?

— А сейчас ты чего дергаешься?

— Бен, я всегда считал, что самый отвратительный грешник — это лицемер, с жаром рассуждающий о религии. Майк не лицемер, он искренне проповедует свою, как он ее видит, истину. Что же касается этих «Стариков», я не знаю, что они не существуют, мне просто трудно в них поверить. А эти его штучки насчет Ты-Еси-Бог правдоподобны ничуть не менее — и не более — любого другого кредо. В Судный День, если его в конце концов организуют, может выясниться, что всю дорогу главным начальником был Мамбо Джамбо, конголезский бог.

— Господи, да уймись ты, Джубал.

— Все эти имена чушь. Человек органически не способен представить себе свою смерть, иначе говоря — убежден в собственном бессмертии; как следствие, он раз за разом изобретает все новые и новые религии. Эта убежденность никак не может считаться доказательством бессмертия, однако она порождает крайне серьезные вопросы. Что такое жизнь, что такое эго, как эго связано с телом, почему каждое эго кажется центром мироздания, смысл и цель жизни, смысл и цель мироздания — все это вопросы первостепенной важности, они, Бен, никогда не станут тривиальными. Наука их не разрешила, каждая религия отвечает на них по-своему — и кто я такой, чтобы глумиться над этими ответами, даже если они кажутся мне крайне неубедительными? А вдруг старик Мамбо Джамбо действительно меня сожрет? То, что у него нет роскошных соборов, отнюдь не дает мне права считать его жуликом и самозванцем. Точно так же я не вправе считать самозванцем повернутого на Боге парня, который организовал и возглавил некий сексуальный культ, может быть, он-то и есть Мессия. Что касается религии, я уверен только в одном: самосознание — это нечто иное, чем веселая пляска аминокислот!

— Джубал, ну почему ты не стал проповедником? По всем статьям подходишь.

— Мог, но, по счастью, пронесло. Если Майк действительно способен хоть немного улучшить порядки на этой загаженной планете, его половая жизнь не нуждается ни в каких оправданиях. Люди гениальные относятся к гласу народа с вполне оправданным презрением и ни в грош не ставят сексуальные обычаи своего племени, заменяя их другими, собственного изобретения. Майк несомненный гений. Поэтому он распоряжается своим органом по собственному усмотрению, без всякой оглядки на условности.

Но с теологической точки зрения его взгляды традиционны, как Санта-Клаус. Майк проповедует, что все живые существа суть ипостаси Бога, — что делает его и его учеников единственными на этой планете богами, осознающими свою божественность, — что дает ему полное право получить членский билет божественного профсоюза и жить по профсоюзному уставу. А этот устав предоставляет всем богам полную, ничем, кроме их собственной воли, не ограниченную сексуальную свободу.

Тебе нужны доказательства? А Леда и лебедь? А Европа и бык, Осирис, Изида и Гор? А невероятнейшие инцесты нордических богов? Я уж не говорю о богах восточных, они вытворяли такое, чего ни один кроликовод не потерпел бы в своем вольере. Но ты присмотрись повнимательнее к Триединому Богу самой респектабельной западной религии. Эта религия считает себя монотеистической, и чтобы объяснить в ее рамках взаимоотношения частей единого бога, приходится сделать допущение, что боги размножаются совершенно иначе, чем смертные. Как правило, люди об этом не задумываются, они засовывают скользкую проблему подальше и вешают табличку: «Святое. Руками не трогать».

Все боги обладают исключительными правами — так почему же не Майк? Единый бог раскалывается на две, как минимум, части, а потом плодится и размножается — так поступает не только Иегова, а каждый из них. Боги, изначально множественные, будут плодиться как кролики — и с таким же небрежением людскими приличиями. Эти оргии — прямое и неизбежное следствие того, что Майк занялся божественным бизнесом, и судить их следует не по нравственным понятиям Поданка, а по олимпийской морали. А чтобы все это осознать, ты, Бен, должен сперва отбросить все сомнения в их искренности.

— Да разве я сомневаюсь? Дело только в том…

— Не сомневаешься? Для начала ты заключаешь, что они не правы, — исходя из нравственных норм, которые сам же и отвергаешь. Попробуй лучше рассуждать логично. В этом «взращивании близости» посредством сексуального единения, в этом единстве множественного нет и не может быть места для единобрачия. Если для их религиозного кредо существенно важно совместное сношение — твой рассказ не позволяет в этом сомневаться — с чего бы они держали его в тайне? Прячут то, чего стыдятся, — но они-то не стыдятся своих забав, они ими гордятся. Закрытые двери и уклончивые разговоры были бы возвращением к тому, что они отвергают, уступкой «благопристойности» — или ясным, кричащим свидетельством, что ты здесь посторонний, и вообще зачем тебя сюда пустили.

— А может, и не надо было.

— Не «может», а конечно. У Майка явно были сомнения, но Джиллиан настояла на своем, так ведь?

— Это еще хуже.

— Почему? Она хотела, чтобы ты стал одним из них «во всей полноте», как выражается Майк. Она любит тебя — без всякой ревности. Ты же ее ревнуешь — и якобы любишь, хотя по твоему поведению такого не скажешь.

— Кой черт, я же действительно ее люблю.

— Да? Тогда ты просто не понял, какой олимпийской чести тебя удостоили.

— Да, пожалуй, — хмуро согласился Бен.

— Я хочу предложить тебе способ пойти на попятный. Ты там не понимал, как это Майк избавился от одежды. Хочешь, скажу?

— Как?

— Чудо.

— Ради Бога!

— Может, и ради Бога. Спорю на тысячу, что это было чудо. Пойди и спроси у Майка. Пусть он тебе продемонстрирует. А потом пришли мне деньги.