Время для звезд. Небесный фермер - Хайнлайн Роберт Энсон - Страница 50

Я чуть было не выпалил, что сейчас пересчитаю пижону зубы и освобожу от лишних, но сдержался. Мистер Кински повернулся к пижону:

– Что случилось, Джонс?

– Я ничего не делал! Спросите кого угодно!

Я хотел заявить, что об этом он будет рассказывать совету пилотов: неподчинение в воздухе – проступок серьезный. Но меня остановила фраза «спросите кого угодно». Никто нашу стычку не видел.

Мистер Кински посмотрел на нас обоих и сказал:

– Билл, построй свое отделение, сделай перекличку и распусти ребят. Так я и сделал, а потом отправился домой.

Домой я пришел измотанный и взвинченный. По дороге прослушал новости: ничего хорошего. Из пайка опять урезали десять калорий. От этого известия есть захотелось еще сильнее, и я снова вспомнил, что отец наверняка сидит без ужина. Потом по радио передали, что «Мейфлауэр» наконец готов к полету, уже составляют списки эмигрантов. Счастливчики, подумал я. Никаких тебе урезанных пайков. Никаких пижонов Джонсов.

И новенькая с иголочки планета.

Джордж – это мой отец – сидел в комнате, просматривая газеты.

– Привет, Джордж, – сказал я. – Ты ужинал?

– Привет, Билл. Нет еще.

– Сейчас что-нибудь сообразим.

Я заглянул в кладовку и обнаружил, что отец не только не ужинал, но и не обедал. Надо приготовить чего-нибудь посущественнее.

Я вытащил из холодильника два синтетических бифштекса, сунул их в скороварку, чтобы оттаяли, туда же отправил здоровенную печеную картофелину для отца и поменьше – для себя. Потом выудил из морозилки пакет с салатом и оставил его оттаивать на столе.

Пока я возился, наливая кипяток в чашки с бульонными кубиками и кофейным порошком, бифштексы созрели для жарения. Я перекинул их в печку, поставил ее на средний режим и подбавил жару скороварке, чтобы картошка прогрелась одновременно с бифштексами. Потом – назад к холодильнику, пара мороженых на десерт – и обед готов.

Картошка уже согрелась. Я глянул в свою расходную книжку, решил, что мы можем себе это позволить, и шлепнул на картофелины по кусочку маргарина. Тут звякнула печка, я вытащил бифштексы, накрыл на стол и зажег свечи, как любила делать Анна.

– Кушать подано, – провозгласил я. Вернулся на кухню, в темпе переписал с оберток калории и баллы и сунул упаковки в мусоросжигатель. Записи расходов всегда должны быть в порядке.

Отец сел за стол вместе со мной. Если не считать времени, потраченного на записи, приготовление ужина заняло всего две минуты и двадцать секунд; не понимаю, почему женщины поднимают столько шума из-за стряпни. Системы у них нет, вот в чем беда. Отец втянул носом воздух и ухмыльнулся.

– Билл, да ты просто транжира! Так мы быстро вылетим в трубу.

– Спокойно, – заявил я. – За этот квартал мы все еще в плюсе. – Я помрачнел. – Но если они не перестанут урезать рацион, в следующем квартале нам придется туго.

Рука Джорджа замерла в воздухе с кусочком бифштекса на вилке.

– Опять?

– Опять. Слушай, Джордж, я ничего не понимаю. Год был урожайный, в Монтане вступила в строй дрожжевая фабрика…

– Ты ведь слушаешь продовольственные сводки, Билл?

– А как же!

– А ты обратил внимание на результаты переписи населения в Китае? Вот и прикинь, что получается.

Я понял, что он имеет в виду, и бифштекс внезапно показался мне куском старой резины. Что толку стараться, рассчитывать, если на другой стороне глобуса люди сводят на нет все твои усилия?

– Эти чертовы китайцы вместо того, чтобы плодить детей, лучше бы жратву выращивали!

– Делиться с ближним нужно по-братски, Билл.

– Но… – начал я и заткнулся. Отец прав, конечно. Он почти всегда прав. Но все равно это как-то несправедливо. – Ты слышал про «Мейфлауэр»? – спросил я, чтобы переменить тему.

– «Мейфлауэр»? А что с ним? – неожиданно насторожился отец. Меня это удивило. После смерти Анны (Анна – это моя мать) мы с Джорджем были настолько близки, насколько это вообще возможно между людьми.

– Ну, он готов к полету, вот и все. Они начинают набирать пассажиров.

– Да? – Опять этот настороженный тон. – Расскажи лучше, что вы сегодня делали.

– Ничего особенного. Прошли пешком миль пять на север от лагеря. Мистер Кински кое-кого проэкзаменовал. Я видел горного льва.

– Серьезно? Я думал, они уже все вымерли.

– Ну, во всяком случае, мне так показалось.

– Наверное, так оно и было. А еще? Я поколебался, потом рассказал ему про стычку с пижоном Джонсом:

– Он даже не из нашего отряда! Какое право он имеет вмешиваться в управление вертолетом?

– Ты поступил правильно, Билл. Похоже, этот пижон Джонс, как ты его называешь, просто не дорос до звания пилота.

– Между прочим, он на год старше меня.

– В мое время детям до шестнадцати вообще не давали водительских прав.

– Времена меняются, Джордж.

– Это верно. Верно.

Отец внезапно погрустнел. Я понял, что он думает об Анне, и быстро проговорил:

– Возраст – это неважно, но как такое ничтожество, как Джонс, могло пройти тест на психическую устойчивость?

– Психические тесты несовершенны, Билл. Впрочем, как и люди. – Отец откинулся на спинку кресла и зажег трубку. – Хочешь, я уберу сегодня со стола?

– Нет, спасибо.

Он вечно об этом спрашивал, а я всегда отказывался. Отец у меня рассеянный – запросто может швырнуть записи рациона в мусоросжигатель. Я-то все уберу как положено.

– Хочешь партию в криббидж[7]? – предложил я.

– Да я же тебя без штанов оставлю!

– Это мы еще посмотрим!

Я убрал со стола, сжег тарелки и пошел в гостиную. Отец вытащил игральную доску и карты.

Мысли его явно где-то витали. Я уже готов был воткнуть фишку в последнюю дырочку, а он так и не начал играть по-настоящему. В конце концов он отложил карты и посмотрел мне прямо в глаза.

– Сынок…

– Чего? То есть – да, Джордж?

– Я решил эмигрировать на «Мейфлауэре».

Я свалил на пол игральную доску. Поднял ее, вдохнул поглубже и постарался попасть в тон:

– Вот здорово! Когда мы летим? Отец яростно пыхнул трубкой.

– В том-то и дело, Билл. Ты останешься здесь.

Я онемел. Таких номеров отец еще никогда не откалывал. Я сидел, беззвучно, как рыба, разевая рот. Наконец мне удалось выдавить:

– Отец, ты шутишь!

– Нет, сынок.

– Но почему? Ответь мне только на один вопрос: почему?

– Видишь ли, сынок…

– Зови меня Биллом.

– О’кей, Билл. Я решил попытать счастья в колониях – но это не значит, что я имею право ломать твою жизнь. Тебе нужно получить образование, а на Ганимеде нет приличных колледжей. Закончишь учебу и тогда, если захочешь эмигрировать, милости просим!

– И в этом вся причина? Единственная причина? Только из-за колледжа?

– Да. Ты останешься здесь и получишь диплом. А еще лучше – ученую степень. А потом, если будет желание, присоединишься ко мне. Это не проблема: претенденты, имеющие в колониях близких родственников, идут вне очереди.

– Нет!

Отец упрямо нахмурился.

Но я тоже упрямый.

– Джордж, выслушай меня. Если ты оставишь меня здесь, это ничего не изменит. В колледж я не пойду. Я уже сейчас могу сдать экзамены на гражданство третьего класса. Получу разрешение на работу…

– Тебе не нужно разрешение на работу, – оборвал меня отец. – Я оставлю тебе деньги, Билл. Ты…

– «Оставлю деньги»! Да я не возьму ни гроша, если ты смотаешься и бросишь меня! Буду жить на стипендию, пока не сдам экзамены и не получу рабочую карточку!

– Потише, сынок! Ты ведь гордишься тем, что ты скаут?

– Ну… Да, конечно.

– Помнится мне, скауты должны быть послушными. И вежливыми, кстати, тоже. Он, как всегда, попал в самую точку. Мне не следовало об этом забывать.

– Джордж!

– Да, Билл?

– Если я тебе нагрубил, извини. Но скаутские законы вовсе не для того придуманы, чтобы все кому не лень могли вить из нас веревки. Пока я живу в твоем доме, я тебе подчиняюсь. Но если ты бросишь меня и уедешь, то потеряешь все права на меня. Это справедливо, так ведь?