Мы – русский народ - Федосеев Юрий Григорьевич - Страница 47

Может, думают, что беспристрастная история не отразила на своих скрижалях Генриха VIII, на совести которого 72 тысячи повешенных вдоль больших дорог Англии «бродяг и нищих», основную массу которых составляли крестьяне, согнанные со своих земель в процессе «огораживания» их бывших полей под овечьи пастбища?

А испанские короли Карл V и Филипп II, правившие во времена Ивана Грозного? Не они ли виноваты в организации массовых казней «еретиков», — только в Нидерландах число жертв приближалось к 100 тысячам, из них 28 540 сожженных заживо?

Почему же в знак их злодеяний чеканились медали, возводились памятники, почему в памяти народной они оставались героями, а их «скромный» подражатель Иван Грозный заклеймен всемирной историей как «душегубец» № 2 после царя Ирода? А потому, что принцип двойного стандарта изобретен не в России и не в XX веке.

Вне конкуренции в русской истории должна стоять фигура Ивана III, незаслуженно обойденного вниманием историков. А ведь это он создал единое Великорусское Московское государство из разрозненных удельных княжеств, это он положил конец татаро-монгольскому игу, это он в отношениях с Литвой и Ливонским орденом перешел от обороны к наступлению, заставив их смириться с массовыми переходами русских князей с их вотчинами от литовского князя-католика к православному государю всея Руси.

Почему замалчиваются, а то и шельмуются деяния предшественников Петра? А потому, что эти цари были православными людьми, отлично понимавшими: пока живо православие — жива Русь, живы обычаи предков, семейный и родовой уклад, язык и облик народа, а любое инородческое нашествие на Руси, будь оно с Востока или с Запада, сопровождается проникновением пришельцев во властные структуры, а завершается попыткой возвыситься над коренным, по их мнению, второсортным народом. А начинали инородцы, как правило, с осмеяния того, как и чем жил русский народ.

Но всем известно, что историю пишут победители. В данном случае победителем является «западник» Петр, а верные его учителя и наставники, которые начали с осквернения церкви «всепьянейшим» и «всешутейшим» соборами, а заканчивали ликвидацией церковной собственности, самого патриаршества; покуражась с брадобрейством, париками и немецким платьем, дошли до насильственного пострижения в монахини царской жены и казни наследника, основная вина которого заключалась в том, что он, взойдя на престол после смерти отца, мог восстановить русские обычаи и русский порядок. И так по всем основным направлениям государственной жизни: отец нации — окончательно закрепостивший крестьян; реформатор — не давший систематического внутригосударственного устройства; русский царь — управлявший страной при помощи Сената, коллегий, магистратов, бурмистерских палат, земских комиссаров, мондратов и шляхетства. Говорят, что Петр «явил Россию из небытия в бытие», из «тьмы к свету», из «незнания к науке». О каком просвещении может идти речь, если самый значимый у историков в этом плане аргумент тот, что Петр послал на обучение за границу аж 50 детей боярских. И это от всей России! Про-све-ти-тель… А «немцев» понавыписывал? Десятки тысяч. А как же! Ведь это именно по его прихоти на каждые пять русских офицеров в армии должно было быть по три немца. В каждой коллегии должность вице-президента предназначалась немцу. В каждой канцелярии, каждом столе делопроизводитель и советник — немец.

С его легкой руки пошли немки-царицы, немцы-фавориты, вершившие дела империи за своих венценосных покровителей. С него в дворянских кругах стали насаждаться иностранные языки, ибо русский язык, видите ли, оскорблял их слух и не давал возможности выражать «всю полноту чувств», а для этого опять-таки понадобились учителя.

К чему привела эта политика за двести лет, показали исследования Михаила Осиповича Меньшикова, {42} расстрелянного в сентябре 1918 года за свои патриотические статьи. Вот какой национальный срез Министерства иностранных дел и Военного министерства он дает по состоянию на начало 1908 года.

Инородцами были замещены 34 % должностей командиров полков (80 из 230), 39 % — командиров бригад (45 из 116), 52 % — командиров гвардейских полков (40 из 77), 60 % — командиров корпусов (17 из 28), 50 % — командующих войсками (6 из 12), и это при военном министре — финне и немцах, возглавлявших Главный штаб, Главное управление казачьих (?!) войск, Главное инженерное управление, и поляках в Интендантском и Военно-судебном управлениях. {43} Еще более удручающее впечатление производило внешнеполитическое ведомство, из 315 зарубежных штатных должностей которого славянами (а это и русские, и украинцы, и поляки) было укомплектовано лишь 117, то есть 37 %. Среди тех, кто от лица России вел «мирную войну с целью предупредить необходимость настоящих войн», он насчитал двух голландцев, трех евреев, шесть итальянцев, по девять французов и греков, девятнадцать скандинавов и 147 немцев. {44} Публикуя эти данные, Меньшиков не разжигал националистические страсти и шпиономанию, не призывал к изгнанию инородцев. Он только предупреждал о том, что такая кадровая политика опасна для России. Он говорил: «Прежде понимали, что отдавать жизнь свою можно лишь за нечто священное — за „веру, царя и Отечество“, а не за оклад и чин. В службе государственной опирались на собственный дух народный, на национальное чувство. Теперь же во все ведомства открыли настежь двери именно для тех национальностей, которые наиболее нам враждебны. тевтонам, полякам, шведам, с которыми мы вели тысячелетние войны и ненависть которых к России в иных случаях объяснима лишь наследственной враждой. Говорю: в иных случаях, совершенно допуская исключения, даже блестящие исключения. Но правило, военное правило, установленное природой, то, что враги суть враги, что чужие люди суть чужие люди и предпочесть их равнодушие своей собственной народной заинтересованности — огромная, прямо гибельная ошибка». {45} И он был прав. Как гласит русская пословица: «Сколько волка ни корми, он все равно в лес смотрит», так и эти бывшие «соотечественники». Прожив в России более двух веков, немцы в постсоветский период дали самый мощный поток иммиграции. Только за период 1992–1999 годов в Германию выехало полмиллиона человек, что составляет более 60 % от общего числа выехавших в дальнее зарубежье.

Такая политика царского правительства по формированию правящего класса России привела к тому, что в начале XX века православные славяне составляли лишь 44 % дворянского сословия империи. {46} Было бы неверным предположить, что эта политика не влияла на умонастроение и поведение русского дворянства. Увы, но среди них мало оказалось таких, кто не увлекся бы заграницей, причем если Германия представлялась в качестве образцовой с точки зрения ведения хозяйствования и административного управления, то Франция и Англия выступали уже в роли культурных ориентиров и эталонов. В этой связи немцы у нас присутствовали чаще всего в роли наемных управляющих — будь то имение или Академия наук, а французы (позднее и англичане) — в качестве гувернеров, учителей, ювелиров, музыкантов, танцоров, литераторов. И все они, сколько бы лет ни прожили в России, считали, что лучшая страна — это их страна, лучший народ — это их народ, что настоящей культурой может считаться культура их народа. Отсюда и пренебрежение (не обязательно явное) ко всему русскому у них самих, а потом под их влиянием и у нанявших их русских — чем выше геральдическое положение, тем дальше они от забот о русском народе и ближе к инородческой аристократии в пренебрежении к своему народу. Любовь же к русскому народу, русской истории, русской культуре была свойственна только тем из дворян, кто воспитывался русскими няньками и дядьками в сельской местности и в кругу своих сверстников, а также тем, для кого военная или гражданская служба была источником существования — эти люди собственными глазами видели жизнь простого народа, а коли приходилось, то и делили с ним все тяготы и лишения. Но не они делали погоду, не они были «обласканы и приближены», а инородческая и подстроившаяся под нее аристократия. Русские же герои, вроде генерала Ермолова, спасавшие Россию, как высшей почести просили «производства в немцы», то есть равноправия с ними. Подобных Ермолову было не так-то и много: Суворов, Ушаков, Кутузов, безвестные пехотные (не гвардейские) офицеры, писатели-деревенщики XIX века.